Так почему же я не должен верить в злокозненные способности колдунов и знахарей?
Я собственными глазами видел убедительные примеры их могущества.
Я помню, какие муки сам перенес.
Я знаю, чему учат традиции моего племени.
Я в замешательстве, но продолжаю верить в силу колдунов.
Если хотите, считайте, что я всего лишь суеверный абориген.
С чайного дерева, возвышавшегося над лагерем алава, донесся торжественный крик совы мук-мук. Мой отец Барнабас Габарла, спавший среди своих собак, беспокойно заворочался.
Первые проблески юного дня окрасили небо на востоке. Разгоравшийся свет заставил померкнуть блестевшие в чистом воздухе большой скотный двор пояса Ориона и пещеру сновидений на Млечном пути.
Пестрошеяя ящерица, словно она искала смерти, высунулась из-за кустика травы и с любопытством поглядела на пробуждающихся аборигенов. Мой отец был ей не опасен — она представляла его тотем[12], — а пока другие охотники вооружались бумерангами и копьями, успела спрятаться на отдаленном дереве.
Отец сел и похлопал себя по затекшей правой руке, чуть пониже плеча.
— У меня родился сын, — объявил он торжественно.
В это время моя мать познала тайну родовых мук на розовом песке около крика[13] Место женщин, сразу стала тоньше и испытала огромное облегчение. Много часов подряд она металась и стонала на потомственном ложе племени из листьев и коры чайного дерева. Еще сутки она пролежит здесь, и за ней будут небрежно ухаживать равнодушные повивальные бабки, которые больше думают о том, какие подарки им преподнесут по традиции, чем о своих обязанностях.
Был период засухи. Красная пыль, медленно кружась, опускалась на воду, которую повивальные бабки принесли из билабонга[14]. Песок скрипел на зубах, но моя мать все же напилась, с гордостью глядя, как орущего младенца протерли холодной золой, ласково шлепнули и завернули в примитивное покрывало из коры чайного дерева.
Много месяцев прошло с той ночи, когда она лежала на бедрах моего отца, нежно лаская его, молча повинуясь всем его желаниям. Так ее научили женщины, когда она достигла зрелости.
Дорога была проложена.
На следующий день она пошла купаться в заводь, и там Змея-радуга, дарительница жизни, вдохнула душу в зароненное в нее семя мужчины, чтобы оно наливалось жизнью, а когда сердце младенца начнет биться и придет молоко, вышло наружу.
Так, скромно, без колыбели и яслей, появился на свет я, с розовато-коричневой кожей, — потом она потемнела, — с парой рук, парой ног, парой глаз, с сердцем, влюбленным в племенную жизнь, от которой я в один прекрасный день отвернусь.
Но пока все в моей жизни подчинялось непростому, но строгому распорядку. Услышав мой крик, мать произнесла:
— Ваджири!
И тут же повторила еще раз:
— Ваджири!
Так меня и стали звать: Ваджири-Ваджири.
Мужчины, всегда недовольные тем, что делают женщины, окрестили меня именем Вайпулданья.
Все мои родственники уже тогда знали, какая женщина станет моей женой, хотя она еще не родилась. Когда она родится и вырастет, я ее поманю, и она придет, как моя мать пришла к моему отцу, ибо будет знать, что это путь сновидений. Но все произошло иначе… Жена моя долго не появлялась на свет, мне надоело ждать, я отказался от нее и женился на другой.
Когда я родился, у меня уже была теща.
Думала ли моя мать, отдыхая на жестком ложе от своего вклада в дело продолжения рода, какое будущее ожидает ее сына, чистокровного аборигена, в поселении белых, где распадается племенная жизнь? Беспокоилась ли о том, что мы будем вдыхать опиум цивилизации? Или ее волновала возможность нашей ассимиляции?
Вряд ли. Заботы жены и матери аборигена ограничивали круг ее интересов. Дальше него она не видит.
Я сосал грудь значительно дольше, чем любой белый ребенок. Дети аборигенов, особенно мальчики, избалованны: они сосут грудь сколько им хочется, и не только материнскую. Каждая аборигенка, которая брала меня на руки, считала своим долгом сунуть мне в рот свой набухший сосок, и я с удовольствием долго тянул молоко, может, даже слишком долго. По-настоящему меня лишь в два года отняли от груди. Я был толстым, неуклюжим ребенком, и мне следовало двигаться гораздо больше, чем это разрешали женщины.
Кричать я мог сколько угодно, — никто и не старался меня успокоить. «Раз ему нравится, пусть орет», — говорили женщины.
Первой твердой пищей, которую я помню, были корни лилий — жесткие волокнистые клубни. Женщины собирали их, ныряя в илистых заводях у берегов Ропер.
Хотя я уже миновал грудной возраст, мать кормила меня изо рта в рот, как птица кормит птенцов в гнезде. Это очень распространено среди аборигенов. Таким же образом она учила меня пить. Мне, конечно, еще трудно было управиться с сосудами из коры, которые заменяют нам чашки и стаканы. Вы можете сказать, что это негигиенично… Ну, а как же матери алава высасывают содержимое носов своих простуженных малышей и никого это не удивляет?
