Следующая волна паники, накрывшая Лику с головой, принесла другие разговоры. О прошлом Лика больше не беспокоилась. Но ведь есть настоящее! Разве она так уж изменилась со времени своей юности? Разве она не такая же мерзкая, как раньше? Разве не так же бесит окружающих? Разве не ядовит и остер ее язык по сей день? Значит, бояться нужно не далекого прошлого, а очень даже близкого настоящего. Близкое настоящее – интересное получилось словосочетание… Именно оно и застряло в голове у Лики.
Дальше начался подлинный ужас. Пожалуй, ужас – слишком мягкое слово… Нечто, не поддающееся описанию. Теперь Лика предпочитала молчать, всегда молчать, если она была среди людей. Улыбаться совсем не получалось, да она уже и не пыталась. Все равно поздно… Лика с трудом выдавливала из себя «да», «нет», «надо же», «что ты говоришь» и старательно держала в памяти каждое свое слово. Чтобы не сболтнуть лишнего. Чтобы ненароком не обидеть и не разозлить собеседника. Иногда для верности она до крови закусывала губы. В общем, стала молчаливой и вновь очень мрачной. И еще дико уставшей, ведь так трудно постоянно стараться держать в голове каждое слово всех разговоров с кем бы то ни было.
Телефон стал сущим кошмаром – ведь трудно и невежливо было бы отмалчиваться, приходилось говорить. Много, слишком много для ее памяти. Невозможно было удержать в голове весь этот поток слов. Но вскоре Лика нашла выход. У нее был маленький диктофон… Теперь она всякий раз, беря трубку, нажимала на кнопочку «Запись». Самое смешное (если можно вообще говорить о смехе в этой ситуации), что, записав разговор, она даже не всегда его потом прослушивала, потому что уже успокаивалась от наличия записи. «Что же получается? – анализировала Лика. – Значит, я абсолютно уверена, что ничего такого не говорю, никого не ругаю, не обижаю и не язвлю? Тогда я должна успокоиться и выбросить весь этот бред из головы!» Но не получалось. Лика не могла с собой справиться.
Теперь страх уже совсем не отпускал ее. Она боялась постоянно, все время, боялась людей и мира, которые непременно и справедливо должны ее наказать, свести с ней праведные счеты. Димке исполнилось три года, а для его мамы будто бы прошли десять тяжелых, мучительных лет.
