Я Боюсь… полностью

«Мам авсегда очень беспокоилась о папиной карьере. С самого детства я только и слышала: «Мишенька, держи свой язычок на приколе, не ляпни то, что ты вчера говорил, а то главный тебя съест». Я пугалась, что кто-то может съесть папу, плакала. Папа смеялся и успокаивал меня: «Не волнуйся, мопсик, этот меня не проглотит – подавится».

Папа все время должен был расти – так говорила мама. Для этого он вступил в партию. В тот день, когда его принимали туда, мама сидела на кухне, вся бледная, кусала носовой платок и всхлипывала. Потом, когда все завершилось благополучно, папа пошел на повышение, а мама не могла успокоиться и все хотела, чтобы папа рос дальше.

В общем, неважно, как она обрабатывала папу, важно, что она все время дергала меня: это не говори подружкам, того не рассказывай, много болтаешь, у отца из-за тебя могут быть неприятности, такое по телефону нельзя обсуждать, и вообще – у стен есть уши. Вот это последнее, кстати, мамино любимое выражение, когда я была еще в начальной школе, повергло меня в шок: я пыталась себе представить, как выглядят уши у стен, и кто, собственно, ими пользуется, то есть, слушает.

Эти страхи и пугалки продолжались все мое детство. И когда мне исполнилось лет 14, я вдруг почувствовала, что сама всего боюсь. Везде мне стали мерещиться микрофоны, камеры, подслушивающие устройства… В метро мне казалось, что за мной следят… На улице виделся «хвост».

Потом, много позже, когда уже все это закончилось вместе с социализмом и бояться больше было нечего, а папа уже давно был на пенсии, мой страх никуда не девался. Я не перестала бояться спецслужб, мне казалось, что я все время у них «под колпаком»… Почему это я говорю в прошедшем времени? На самом деле не «мне казалось», а «мне кажется». Это не проходит, не уходит… Только недавно я начала лечиться. Стало легче, но до выздоровления еще далеко. Врач говорит, что надо набраться терпения…»