Я Боюсь… полностью

Олег Витальевич Смирнов ни с кем не делился по поводу замеченной им на территории могилы потусторонней тишины и отрезанности от реального мира. Ведь он единственный из всех был там. Как-то очень поздно ночью, часов эдак в полвторого, когда все уже спали восьмым сном, в том числе и его домочадцы, Олег Витальевич, мучимый воспоминаниями о дне похорон и разговоре с Адой, встал с кровати и прямо в пижаме пошлепал на валеевскую территорию. Он должен был проверить, не показалось ли ему…

Но разве возможно ночью, когда кругом абсолютная тишина, определить, понять что-нибудь? Вот стоит он возле креста, вслушиваясь в ночь, но никакой разницы… Хотя нет! ''Что-то не так, все-таки… Да, есть ощущение, будто тебя со всех сторон обкладывают ватой, запихивают ее в уши, мир вокруг погружается в еще большее безмолвие, превращаясь в мертвую картинку. В мертвую! И вот уже кажется, что ты тут один живой и есть, а единственная реальность – этот холодный, железый крест, нависший над могилой, а все вокруг – мертво и не существует вовсе, ты – один, один… Смирнов в панике перемахнул через оградку, точно мальчишка, одним прыжком. Это все безумие, он, видимо, сходит с ума! Но такого не может быть! Не тот у него ум, чтоб с него сойти! 3начит…

…Свойство такое у этого куска земли, может, он проклят. Олег Витальевич – убежденный атеист, но почему-то именно существование проклятия не вызывало у него сомнения или протестов. Есть же проклятые люди, места… Например, Сараево. Вот и это место неправедного захоронения, возможно, нечисто теперь… «Надо прийти сюда с кем-нибудь еще, себя проверить. Убедиться… С кем вот только? Убедиться в чем? В собственной нормальности? Или… в безумии?»

Накануне правления, в субботу, стоял жаркий денек. Небо было празднично безоблачным. Все дачники расслаблялись на своих сотках, кто как мог: кто загорал, кто буквой «г» ковырялся с утра в огороде… Валентина Павловна обходила свои владения, придирчиво оглядывая собственность» – не забегала ли ночью соседская кошка и не примяла ли где цветочек?

Если кто не напомнил бы сейчас Валентине Павловне, что еще двадцать, пятнадцать, десять лет тому назад самым страшным обозначением самого плохого человека в ее устах было «частный собственник», она бы сильно удивилась. Теперь слово «собственность» вошло в ее нутро так же прочно и свято, как когда-то «Ленин» и «партия». И лишить ее нынче «собственности», а также самого этого понятия, слова, ощущения, – это все равно, что… что… ну, к примеру, вынести из Мавзолея Ленина и, прости господи за страшные слова, – закопать в землю, похоронить! Этого бы Валентина Павловна просто не перенесла. Свою посильную лепту в недопущение такого святотатства она внесла: пикетировала Мавзолей с красным флагом наперевес, подписывала все необходимые петиции протеста. Сознание выполненного долга и победы сопровождало последние годы Валентину Павловну на заслуженной пенсии. И в ее химически завитой голове абсолютно не сталкивались, не противоречили друг другу такие понятия, как «Ленин» и «частная собственность». Почему? Может, срабатывало некое чувство самосохранения, этакий предохранитель в мозгу, который не позволял этим двум словам высвечиваться в сознании одновременно во избежание замыкания, столкновения, взрыва…

Такая вот убежденная ленинистка, коммунистка и ярая собственница в духе первых американских поселенцев (ей бы больше понравилось слово «пионеры») обходила свои (ее!) шесть соток, грозно хмуря густые брови и уперев кулаки в жирные бока.

– Нет! – раздался вдруг истерический вопль Вики Тузеевой.

Она стояла, широко распахнув глаза и схватившись руками за голову. «Опять со своей мигренью,» – раздраженно подумал Смирнов. Но, проследив ее взгляд, он охнул всего лишь чуть тише самой Тузеевой. Она смотрела на подъездную дорогу, по которой пробирался автобус с черной полосой.

На сей раз все было без оркестра. Те же бугаи, сама Ада и кузен. И гроб, естественно.

– Не смейте, не смейте! – в истерике орала Вика, топая ногами и разрывая на себе футболку. Ее дочь в ужасе смотрела на мать. – Здесь вам не кладбище, вы не имеете права!

Ада Павловна никак не реагировала. Бугаи были будто глухие. Только кузен Витек бросил на Вику полный ненависти взгляд и громко прошипел:

– Заткнись, сука! Здесь горе! Чернобыльца хороним! Он за тебя погиб, сука! За всех нас!

«Чернобыльца… Троюродный брат, тот, что без родни и семьи. Значит, уже помер», – отметил про себя Смирнов, куря возле своего забора. Его внимание было приковано к Карме, важно вышагивавшей рядом с Адой. Если б он не знал про птичку, он бы, конечно, не заметил ее… Но он знал, он искал ее глазами с самого начала и нашел. Карма не отходила от Валяевой ни на шаг.

Народ же постепенно подтягивался со многих, даже дальних участков. Лицо у народа было решительное и злое. «Сейчас ведь выкинут ее вместе с гробом отсюда! – забеспокоился Олег Витальевич. – Как бы хуже не вышло!» И чтобы предотвратить возможный самосуд, Смирнов пошел со своей территории к месту событий.