Дина яростно работала щеткой, время от времени опуская пальцы в коробку со стиральным порошком. Мелкие, невидимые глазу порезы, стали гореть огнем, и девушка морщилась и покусывала губы.
Потом она подняла с пола кроссовки и поднесла их к лампе. В глубоком протекторе застряли мелкие камешки с железнодорожной насыпи и коричневая глина. Ей стало казаться, что вся подошва выпачкана в крови Макса. «Здесь точно найдут! – подумала она. – Ничего я не отмою. Надо сжечь. Или закопать в парке».
Кроссовки были новые, но Дина без колебаний сунула их в полиэтиленовый пакет и завязала его горловину узлом. Потом наполнила стиральную машину горячей водой, высыпала туда полпачки порошка и кинула свою одежду.
«Надо успокоиться и взять себя в руки, – думала она, стоя под струями душа. – Никто меня не видел. Никто ничего не докажет. Кроссовки я отнесу вечером на собачью поляну, где мальчишки разводят костры, и сожгу их. Одежду постираю в трех водах. И алиби искать не надо. Где была ночью? Спала дома! А кто это видел? А никто, потому что все в это время спали!»
В дверь ванной постучали, и она вздрогнула. Некому было стучаться, кроме Власа, но нервы Дины были настолько напряжены, что ее пугал любой посторонний звук.
Прижав к мокрому телу полотенце, она подошла к двери.
– Чего тебе? – спросила она, стараясь придать голосу сонный и равнодушный оттенок.
– Тебя к телефону, – ответил Влас из-за двери.
– Кто? – На этот раз, кажется, голос ее дрогнул.
– Назарова.
Дина с облегчением вздохнула и стала пристраивать полотенце тюрбаном на голове. «С Назаровой покончено, – подумала она. – На ее опасные игры нет времени. Дай бог успеть взять то, что уже лежит на поверхности. Там побольше, чем три «мерса». Там на десять «мерсов». А может быть, на двадцать. Или на сорок».
– Скажи, что меня нет, – ответила она, стоя перед зеркалом и растирая крем по лицу. – Скажи, что уехала в Семипалатинск навсегда. А лучше, что умерла и ты меня вчера отвез в крематорий, а сегодня развеял мой прах с Останкинской телебашни.
Стиральная машина автоматически отключилась. Дина приподняла крышку активатора, высыпала в мутную воду оставшуюся половину порошка и снова включила мотор.
«Никто ничего не докажет», – еще раз, уже с полной уверенностью, подумала она и, накинув халат, вышла из ванной.
Влас, оказывается, все это время стоял у дверей. Отключенную телефонную трубку он держал в опущенной руке. Дина, не глядя, почувствовала его взгляд. Это был тот самый взгляд, полный боли, тоски и мужества, который несколько лет назад заставил ее сердце содрогнуться от жалости и безрассудно отдать этому человеку нежность и тепло, забыть о себе и раскрыть душу, как перед беззащитным младенцем.
Теперь сердце молчало, а душа была закопана и придавлена сверху могильной плитой. Не останавливаясь рядом с Власом, Дина прошла в спальню и закрыла за собой дверь. Она легла поверх одеяла, вытащила из-под себя пульт и включила телевизор. По экрану побежали цветные пятна, сопровождающиеся звуками. Дина не понимала значения этих пятен и звуков. Перед ее глазами все еще стояло бледное, нездоровое лицо Власа, исполосованное шрамами, и глаза, полные тоски.
«Никого нельзя жалеть, – думала Дина. – Один раз выслушаешь, впустишь в душу, потом придется выдергивать щипцами».
Она вспомнила, как впервые увидела Власа в больнице МПС, куда его привезли сразу после аварии на автогонках. В реанимации он лежал две недели, затем его перевели в палату для тяжелых. Тогда Дина не увидела его лица, оно было скрыто под слоем бинтов. Только глаза и губы. Волнуясь, она села на стул рядом с его койкой. Диктофон выпал из сумочки, ударился о пол и перестал работать. Она записывала слова Власа в блокнот огрызком карандаша. Ей хотелось написать захватывающий очерк о мастере спорта, бесстрашном гонщике, но Влас почти ничего не рассказывал о машинах, о трассах, запредельных скоростях и авариях. Он говорил о том, как от него ушла жена, о деньгах, которые ему придется отдать в Германии за операцию на позвоночнике, о том, что друзья с каждым разом приходят все реже и реже, потому как у них и без того много своих проблем.
Дина слушала его и плакала. Очерка не получилось. Фризов объявил ей выговор и перевел из отдела спорта в спецкоры. Дина бегала в больницу к Власу каждый день и приносила ему крепкий бульон и мумие.
Он вышел из больницы на костылях. Кроме Дины, его встречали старший брат, тренер и ребята из команды. Они были очень жизнерадостные, веселые, постоянно хлопали Власа по плечу и зачем-то лгали про будущие спортивные успехи Власа, золотые медали и запредельные скорости. А он, бледный, слабый, худой, нервно дергал головой и до боли сжимал руку Дины.
