Навстречу бросился пожилой капитан, командир саперной роты, размахивая наганом. Пулеметная трасса прошла через поясницу, и капитан тяжело повалился на бок. Уцелевшие саперы бежали к окопам.
Уцелело не больше половины саперной роты. Вместе со своими бойцами погиб капитан, который служил в полку много лет, с момента его основания. Было ему под пятьдесят, ровесник с Филиппом Черниковым. Он мог и не лезть под огонь, но понимал, что без минного заграждения мы не выстоим. Это называется – выполнил свой долг до конца.
По танкам открыли огонь «сорокапятки» и короткоствольные «полковушки» калибра 76 миллиметров. Пробить броню тяжелых Т-4 они не могли, да и пушек в полку насчитывалось немногим больше, чем наступавших на нас танков.
И все же… Первым нарвался головной Т-4. Он угодил на мину, поставленную ночью далеко впереди наших позиций, возможно, уже погибшим сапером. Но салют в его честь грохнул в полную силу.
Мощный взрыв перекрыл хлопки пушек и воющий свист снарядов. Двадцать три тонны крупповской брони крепко встряхнуло. Когда осел фонтан земли и снега, мы увидели, что Т-4 резко замедлил ход. Заряд тротила порвал гусеницу и выбил переднюю пару нижних колес.
Быстро вращалась башня, посылая снаряды и очереди из пулемета.
– Приплыл, сука! – орали в окопах.
– Сдохни, паскуда!
Неподвижный танк – это мертвый танк. Бронебойная болванка высекла сноп искр из брони, другая врезалась в ходовую часть, усиливая разрушения. Механик, скручивая гусеницу, пытался доползти до низины.
Но мне было уже не до него. Прямо на мое отделение шли два танка Т-3. После взрыва они замедлили ход, опасаясь налететь на мины. Механик полностью открыл смотровую щель, а офицер вертел перископ командирской башенки, выглядывая в снегу подозрительные бугры.
Какова толщина его лобовой брони? Кажется, сорок миллиметров. В сорок первом году была тридцать, но фрицы ее усилили. Наше ружье возьмет ее на сто метров, да и то если попадешь под хорошим углом. Иначе пуля отрикошетит.
Башню не пробьешь. Там двойная броневая подушка и массивный кожух. По габаритам Т-3 – махина по сравнению с чешским обрубком Т-38. Здесь двадцать тонн первоклассной брони (у «чеха» всего девять) надежно прикрывают экипаж и лязгающие внутренности.
Смотровые щели? В них с близкого расстояния попадут только снайпер или пулеметчик, да и то из строя не выведут. Из нашей кочерги не попадешь. И гусеницы, разбрасывающие снег, совсем узкие, в них тоже вряд ли попадешь. Я злюсь сам на себя, чувствуя, что паникую.
– Андрюха, бей, – хриплым голосом просит Гриша Тищенко.
– Рано.
– Они уже совсем рядом.
– Кой черт, рядом! Обнаружим себя раньше времени – словим снаряд.
До головного танка (на нашем участке) метров триста, но расстояние стремительно уменьшается. Следом идет второй Т-3, а там дальше маячит легкий Т-2 и что-то еще. Господи, они идут лавиной! Меня окликает Федя Долгушин, но я отвечаю ему то же самое:
– Рано. Еще чуть-чуть. Бьем по гусеницам.
У меня неплохо получилось с чешским обрубком. Что, у немца намного сильнее гусеничная лента? Мелкие и крупные колеса, какие-то пружины. Танковые орудия и пулеметы ведут огонь, однако на нас пока внимания не обращают.
Слева звонко хлопают две «сорокапятки» и противотанковые ружья. За ними артиллерии нет, разве что батальонные минометы, которыми танки не возьмешь. Дальше тянуть нельзя.
– Огонь! – кричу я и одновременно нажимаю на спусковой крючок.
Три противотанковых ружья ударили нестройным залпом. Звяканье пуль было отчетливо слышно. Может, и гусеницу перебило? Нет. Т-3, продолжая стрелять из пушки и обоих пулеметов, уже взбирался на склон.
Три ПТР способны выпустить штук двадцать пять пуль в минуту. Мы стреляли все трое по головному танку. Пули чиркали по броне, словно спички, уходя рикошетом. Одна угодила в гусеницу, я видел, как согнуло палец. Но скорость танка от этого не уменьшилась.
– Гришка, давай усиленный патрон!
Усиленный – это серия БС-41, в которых пули с металлокерамическим сердечником из карбида вольфрама. Эти патроны выдают по счету, и мы бережем их на крайний случай.
Крайний сейчас случай или нет, никто не знает. Но танк приближается быстро, огонь его пушки и пулеметов становится точнее. Гриша ловко вбивает БС-41 в казённик, и это становится последним движением моего помощника.
Танк вползает на склон. Наши окопы временно оказываются в мертвой зоне. Зато дотягивается разноцветная пулеметная трасса. Шлепки пуль о тело моего товарища заглушают все остальные звуки. Я невольно отшатываюсь, а Гриша срывающимся голосом кричит:
– Убили… меня убили…
Крик обрывается, Тищенко хрипит. Изо рта и раны под горлом толчками выбивает кровь. Он стоит, раскачиваясь, потом сползает на подломившихся ногах по стенке окопа.
– Гришка! – я наклоняюсь над ним.
Теряя секунды, ощупываю его. Это страшно, когда в полуметре от тебя железные шлепки разрывают тело товарища, убивая его.
– Командир! – приводит меня в чувство крик нового пулеметчика Антона Бондаря. – Стреляй! Он нас сейчас раздавит.
