— Танечка Сергеевна, милая, прости меня, пожалуйста, — всхлипнув, проговорила Настя.
— Да за что, Настя? — удивилась женщина.
— За то, что вчера утром наругалась на тебя. Мне так стыдно, ужас.
— Я уж и забыла все, — махнула рукой Татьяна Сергеевна.
— Правда не обижаешься?
— Нет, конечно, не обижаюсь я. Разве ж я могу на тебя обижаться. Ты ж моя девочка.
Настя еще сильнее всхлипнула, почувствовав, как слезы снова посыпались градом из глаз.
— Танечка Сергеевна, как же я тебя люблю. Очень-очень, — прижалась к ней Настя.
Она вдруг почувствовала, какая она счастливая. Ведь она не одна. Папа в ней души не чает. Петя ее обожает, а Татьяна Сергеевна ей как мама. Прав был вчера Мурад. И чего она на него так взъелась. Настя ощутила тепло, разлившееся по всему телу. Дрожь ушла, и слезы начали потихоньку высыхать.
Татьяна Сергеевна помогла Насте лечь. Спать ей не хотелось, но полежать вот так, прижав колени к животу и укутавшись в покрывало, было очень приятно.
— Отдохни, Настя, отдохни, а я с тобой посижу.
— Только не уходи, — попросила Настя. Ей страшно было остаться одной теперь, когда она поняла, что, оказывается, так много людей ее любят.
— Не уйду, милая, не уйду.
Настя тихо лежала, а Татьяна Сергеевна сидела подле нее. Прошло, наверное, минут двадцать, прежде чем Настя сказала:
— И кто это сделал?
— Сумасшедший какой-то, — откликнулась кухарка. — Только сумасшедший мог такое сотворить.
Насте тоже казалось, что человек в своем уме не смог сделать такую мерзость. Настя до ужаса боялась лягушек. А тут — настоящая жаба. Еще и распятая. Еще и с Настиной фотографией. Кто-то хотел и ее, Настю, распять, как эту несчастную жабу? Следующей будет она? Кто же это мог сделать? Ведь специально выгадал время, когда Мурад бросил Настю, не выдержав ее капризов. Неужели кто-то из домашних мог такое сотворить.
За размышлениями Настя не заметила, как задремала. Из сна ее вырвал голос отца, который вернулся в спальню. Настя открыла глаза и посмотрела на него. Заметив, что дочь проснулась, Чербицкий спросил:
— Ты как, милая? В порядке?
Настя кивнула.
— Он приедет? — с трепетом и страхом задала она волновавший ее вопрос.
— Он уже здесь.
Когда за Настей и Максом закрылась дверь, из-за который тут же донесся ее звонкий смех, Мурад еще минут пять простоял будто вросши в пол. Раздался рев заведенного двигателя, шум резво сорвавшегося с места спортивного автомобиля, а затем пришла тишина. За эти пять минут Мурад проклял весь белый свет и принял решение, которое давно назревало. С него хватит! Он резко развернулся и спешным шагом направился в кабинет Валерия Чербицкого, куда тот удалился после разговора с дочерью и ее ухажером.
Мурад без стука распахнул дверь, и Чербицкий, оторвавшись от каких-то бумаг, удивленно уставился на него.
— Я ухожу, — сказал Мурад.
— Уходишь? — не поняв, что тот имеет в виду, спросил Чербицкий.
— Да. Я не гожусь для этой работы.
— Погоди, Мурад. — Чербицкий поднялся из-за стола. — Мне кажется, ничего такого не произошло, из-за чего стоило бы совершать необдуманные поступки.
— Тебе кажется. — Мурад сделал ударение на последнем слове. — Я не могу охранять твою дочь вот так, пока она делает что хочет.
Чербицкий сунул руки в карманы светлых брюк и сказал:
— Ну, ты же должен понимать, Настя взрослая девушка. У нее должна быть личная жизнь. Я знаю, что ваши женщины воспитываются в более традиционном стиле, но…
— Да ведь не в этом дело! — вспылил Мурад, перебив Чербицкого. — Мне наплевать, с кем она и что делает. Но если я ее телохранитель, то обязан знать, где она.
— Так она же сказала, что поедет к Максу Кацу, — раздраженно бросил Чербицкий, не понимая, почему Мурад сорвался.
— Я не могу отвечать за ее безопасность, если ни она, ни ты, Валера, не понимаете, чем все это может закончиться. Зачем ты нанял меня? Чтобы я просто ходил хвостом за твоей дочерью? Нет. Эта работа так не делается. Либо вы выполняете мои условия, либо я умываю руки. Я уже их умыл.
Мурад развернулся и направился прочь. Прочь! Прочь из этого дома. Подальше от Чербицкого и его невыносимой дочери.
— Мурад… — попытался вразумить его Чербицкий, догнав уже в холле.
Тот обернулся:
— Может, твоя дочь права — и ей действительно ничего не угрожает. Молись, чтобы это было так, Валера, ибо я — пас.