3 февраля 1941 г. Гитлер провел длительное, продолжавшееся несколько часов совещание с Браухичем, Гальдером, Хойзингером{216}, Кейтелем и Йодлем, к которым потом подключился Ешонннек. Генерал-полковник Гальдер оценил силы русских так: 121 стрелковая дивизия, 25 кавалерийских дивизий и 31 мотомеханизированная бригада – всего примерно 180 соединений. У немецкой же стороны имеются: 104 пехотных дивизии, 20 танковых дивизий, 13 моторизованных и 1 кавалерийская дивизия и к тому же несколько румынских дивизий. Танков у русских насчитывается в целом примерно 10000 против около 3500 немецких. При этом начальник генштаба отметил, что необходимо делать ставку на момент внезапности. Артиллерия русских количественно сильна, но ее материальная часть – преимущественно устарелая. Сосредоточение и развертывание наших войск запланированы в составе трех групп армий и четырех танковых групп с одновременным занятием всей линии фронта.
Гитлер в общем и целом с этим планированием согласился, но повторил свои соображения о ходе операций. После первых сражений, в которых будут разбиты русские пограничные части, важно, выйдя на линию Псков-Смоленск – Киев, усилить северные и южные группы армий и в первую очередь овладеть Прибалтикой, включая также Ленинград, а на юге – достигнуть района Ростова. Центральная группа армий в надлежащем случае должна вести свое наступление на Москву только начиная с 1942 г. Гитлер прежде всего подчеркнул главную цель 1941 года – захват всего прибалтийского пространства и города Ленинграда. Эту цель сухопутные войска должны постоянно иметь в виду, чтобы заставить русских отдать Балтийское море. Далее фюрер говорил об отдельных проблемах, важных для начала нападения, а также касавшихся снабжения войск.
Важным пунктом для Гитлера являлась ситуация в воздухе. С немецкой стороны предполагалось, что русские располагают авиационными соединениями с самолетами большой дальности полета. Поэтому Гитлер подчеркивал важность защиты от налетов авиации и противовоздушной обороны.
Он одобрил также оперативные планы люфтваффе в рамках похода на Восток. В первые же три дня германские военно-воздушные силы должны уничтожить русские авиационные части, чтобы обеспечить танковым войскам быстрое продвижение вперед.
В ходе этого длинного и основательного обсуждения вопросов завоевания невероятно огромного пространства мне показалось, что это почти невозможно и поставленных целей вряд ли удастся когда-либо достигнуть. Но хотя перед Французской кампанией Браухич и Гальдер по различным поводам выражали свои опасения, показывая, что они полностью против этой войны, указания Гитлера по ведению войны с Россией они восприняли без единого слова сомнения или сопротивления. Мне даже пришла в голову мысль, что, целиком и полностью осознав неосуществимость этих операций, они не приняли против них решительно ничего, очевидно, желая тем самым дать фюреру возможность самому загнать себя в гибельную западню. Конечно, в ту пору такие мысли совершенно выходили из ряда вон, но их возникновению способствовали и необъятные русские просторы. А к этому весной 1941 г. добавились военные действия в Северной Африке в контакте с весьма сомнительным союзником. Мне казалось, что дело начинало принимать слишком рискованный оборот и вступило в опасную стадию.
Вечером 6 февраля Гитлер снова выехал в Мюнхен, а 7-го – опять отправился в «Бергхоф» и с некоторыми перерывами оставался на Оберзальцберге до середины марта. Февраль в горах был месяцем очень приятным, служебная нагрузка – невелика. Подготовка к «Барбароссе» и вступлению в Грецию велась по плану. Воздушная война, отчасти ввиду крайне плохой погоды, шла на убыль. А в целом то, что мы находимся в войне, почти не замечалось. Фюрер принял югославских государственных деятелей – премьер-министра Цветковича и его министра иностранных дел Марковича для подробной продолжительной беседы. Он хотел уговорить их вступить в пакт Трех держав. Разговор был открытым и непринужденным, но вопрос о вступлении так и повис в воздухе.
24 февраля Гитлер поехал в Мюнхен, чтобы во второй половине дня произнести в праздничном зале «Хофбройхауза» речь по случаю дня основания партии. Он особенно подчеркнул в ней свою дружбу с Муссолини: «Наши противники все еще не понимают, что если я однажды назвал человека моим другом, то буду стоять за этого человека всеми силами и своим отношением к нему торговать не стану». Далее фюрер говорил о свершениях германского вермахта и немецкого народа, не оставляя никакого сомнения в своем убеждении, что «наша борьба, как была благословлена Провидением до сих пор, так и останется такой впредь».