Выходим. Йонайтис тоже идёт по мостовой: не хочет, чтобы я себя чувствовала униженной… Если закрыть глаза и представить себе, что иду в школу? Ведь похоже: портфель, ученическая форма, рядом идёт учитель… Нет, не надо закрывать глаза…
На улице Руднинку, возле костёла, сколачивают забор. Через оставленный проход солдаты гонят людей. Подходим. Йонайтис подбадривающе пожимает руку, и я ухожу за забор.
Куда идти? Может, ещё попытаться попасть домой? Не выпускают. Кругом строят заборы.
Гонят всё новых и новых людей. Растерянные, усталые, они сбрасывают с себя узлы и садятся тут же, на улицах, во дворах. Везде полно народу. Верчусь там и я, захожу во дворы, но мамы нигде нет. И знакомых не видно.
Стою у входа, чтобы видеть всех вновь пригоняемых. Спрашиваю, с каких улиц. Со всех есть, только не с нашей. Какая-то женщина уверяет, что с Немецкой улицы всех угнали на Лидскую. Бегу. Но там строят новый забор: эта улица остаётся за пределами гетто. Людей много, но моих и среди них нет.
Снова блуждаю, расспрашиваю. Кто-то предполагает, что они могут быть во втором[25] гетто, где-то в районе улочек Стиклю и Гаоно.
Иду к воротам и прошу часового выпустить. Уверяю, что не убегу, только перейду во второе гетто, где находится моя мама. Но часовой даже не слушает. Повторяю свою просьбу, а он с размаху так ударяет меня, что еле удерживаюсь на ногах. Неожиданно замечаю одного девятиклассника из нашей школы. С винтовкой, наверно, тоже «трудится». Как можно почтительнее прошу помочь мне перейти во второе гетто. «Марш!» – кричит он.
Выхожу. Он ведёт меня, почти уперев штык в спину, как арестованную. Пусть. Подходим к улице Стиклю. Забор уже довольно высокий. «Полезешь?» – «Да, да!» – спешу заверить. Он мне помогает взобраться на забор, и я лечу вниз.
Здесь толчея ещё больше. Улочки уже, дворы меньше и темнее. Людей масса, но с нашей улицы – опять ни одного, словно все жители Немецкой улицы сквозь землю провалились.
В одном дворе я неожиданно увидела тётю Пране. Что она здесь делает? Оказывается, она тут жила, а теперь переезжает на другую квартиру, потому что здесь будет гетто. На телегу уже погружен весь скарб. Я её попросила сходить к нам и, если мама ещё дома, передать, где я.
Тётя Пране предложила остаться в её квартире. А зачем мне квартира? Ах да, ведь я теперь буду здесь жить. Но как жить без кровати и вещей? Тётя Пране оставила мне одну табуретку. Села и сижу в пустых, чужих комнатах…
Вскоре зашёл какой-то мужчина. Осмотрелся и позвал своих. Вошла большущая семья – с детьми, узлами, даже с детской коляской, нагруженной подушечками и кухонной утварью. Ничего не сказав, они заняли одну комнату.
Пришли и другие. Заняли первую, «мою» комнату. Чем ближе вечер, тем чаще разные люди отворяют дверь. В ту комнату уже втиснулись три семьи, в эту – две. Мне велели выйти на кухню: я одна, а на этом месте может лечь целая семья. Я вышла. Оказывается, кухня уже тоже занята. Села у дверей…
Стемнело. Очень душно. Но выйти во двор боюсь: останусь совсем без места.
Люди собираются лечь спать. Пальто и подушки отдают детям, а сами ложатся прямо на пол. Какой-то старик ворчит, что в могиле, наверно, просторнее.
Мне не хочется испачкать форму, поэтому не ложусь. Холодно. Ноги затекают. Спящие в комнате часто выходят во двор и каждый раз задевают меня. А ночь такая длинная…
Наконец рассвело.
Снова брожу в поисках мамы. Одни полагают, что мои всё-таки в первом гетто, другие уверяют, что с нашей улицы всех угнали в тюрьму. Не может быть, что я осталась одна. Они найдутся!
И снова ищу.
Уже стемнело. Захожу в какой-то дом, поднимаюсь на второй этаж и сажусь в тёмной передней на пол. Никто на меня не обращает внимания, никто не гонит.
Кладу под голову портфель и ложусь. Нос щекочет приятный и очень знакомый запах. Оказывается, он идёт из портфеля. Как я сразу не догадалась, что это пахнет варенье! А я со вчерашнего утра ничего не ела!
Сую руку. Осколки! Баночка разбилась. Весь портфель внутри облеплен клубникой. И сало липкое. Всё равно очень вкусно. Только надо есть осторожно, чтобы не проглотить осколок стекла. Сижу в темноте и пихаю в рот всё вместе – хлеб, сало, варенье, сыр. Когда ничего не осталось, я снова ложусь.
Проснувшись, вышла на улицу. Здесь вывешены рукописные объявления: организуется геттовская полиция[26]. Желающие регистрируются и т. д.
Оказывается, желающие нашлись. Какие-то крикуны, получив повязки, снуют, изображая больших начальников.
Своих всё не нахожу, хотя уже обошла все дворы и даже по нескольку раз… Люди советуют перейти в первое гетто – может, они всё-таки там. «Начальство» как раз собирается обменяться с первым гетто такими, как я, заблудившимися.
Нас немало. Новоиспечённые полицейские всех выстраивают, считают и велят не расходиться. Сами куда-то исчезают и долго не появляются. Вернувшись, снова считают. Наконец ведут. Кроме них нас сопровождает вооружённая охрана.
У первого гетто долго не открывают ворота. Стоим и дрожим в страхе, что угонят в тюрьму. А бежать обратно охранники не разрешают.