Привезли меня в Яремче, сразу набросились: «Кто помогал?» Чтобы я начал людей выдавать. Но Бог дал, что я все это пережил, ничего не выдал, ни на кого не сказал. Били, мучили… Злые как тигры! И позвонили оттуда в Станислав, начальнику областного КГБ Костенко, а Костенко сказал, чтобы меня срочно привезли к нему. Привезли в станиславское КГБ, там у Костенко был такой большой кабинет, коврами устеленный, и он охрану при себе имел. Меня в наручниках привели, открыли дверь, я посмотрел — он сидит за столом, глаза вытаращил, смотрит на меня. Он обо мне давно слышал, потому что меня никак не могли достать, я сильно конспирировался — а тут поймали меня, привели. Подвели меня к нему, к самому столу. Он взял в руки мой автомат, пистолет — осмотрел. А я побитый, окровавленный — меня же били и в Яремче, и в Ославах. Костенко смотрит, смотрит на меня, потом начал кричать: «Почему с повинной не пришел?!» Я ничего не говорю. Он опять кричит: «Почему с повинной не пришел?!» Я говорю: «Я не пришел, потому что пришедших с повинной вы били, пытали и убивали!» А он дальше кричит: «Больше десяти лет с оружием в руках! Против могучей цветущей советской Украины!» Спрашивает меня одно, второе — я ничего не говорю. Тогда он сказал кагэбистам сдать меня в тюрьму. Взяли меня под руки, отвели в подвал к начальнику тюрьмы, тот снова кричит на меня, почему я с повинной не пришел. Наложил резолюцию, что он принял меня, расписался, и уже его бандиты меня взяли. Повели меня по коридору в камеру — была там такая восьмая камера. Железная, все приковано — табурет металлический, кровать металлическая. И нигде ничего нет — нечего взять в руки. Запустили меня туда, дверь закрыли. Я сначала думал добраться до лампочки, чтобы руку туда всунуть или голову — чтобы убиться. А лампочка совсем высоко, аж в углу, скраю и железом окована. Нигде нельзя убиться… А в двери окошко есть, и надзиратель стоит и постоянно смотрит, что я делаю. Я упал на кровать и лежу, не могу двинуться — побитый, весь в крови.
А потом стали меня допрашивать. Как же меня мучили, пытали… И стреляли над головой, и били… Такие пытки я пережил, не дай Бог… Они все знали обо мне — как я в 1942 году присягу принимал, как в УПА вступил, все это им сказали. Но они хотели, чтобы я выдал бункер и тех, кто был со мной. Один следователь Лукин — на следствии за столом сидит, кладет пистолет на стол, а я с той стороны стола, перед ним. И так ведет следствие. А я уже был битый на всем этом, все видел. Видел, что у него есть еще два пистолета — один в кармане, а второй на поясе, в кобуре. Положил пистолет на стол перед собой и спрашивает меня, спрашивает, пистолетом стучит по столу. А потом как будто заснул — такую делает провокацию, чтобы я пистолет взял. А еще они такое делали — автомат клали в углу, чтобы я видел. Пробовали, буду ли я бросаться, хватать автомат, а я знал, что автомат пустой. Знал, что это все провокация. Мне еще раньше хлопцы рассказывали про это все, и я потом всем рассказывал.
И так меня мучили долго… Но я никого не выдал, ничего не сказал. Никто из-за меня не страдал. Будете когда-нибудь в моем селе, спросите у людей — никто Вам не скажет, что я выдал кого-то. Я все выдержал, хоть мучили меня страшно. А сейчас я рад, что у меня душа и совесть чистые.
После меня повстанцев уже осталось мало. В 1955 году попали в плен Михаил Зеленчук, Дмитрий Верхоляк. Их в 1956 году судили — Зеленчука, Верхоляка и еще нескольких людей. Они потом все сидели по двадцать, по двадцать пять лет. Зеленчук после лагеря вернулся сюда, был председателем Братства УПА, умер две недели назад. А Верхоляк еще жив — поедьте к нему, он Вам много расскажет.
В 1955 году меня судила в Станиславе «тройка», дали высшую меру — расстрел. И сказали, чтобы я писал кассацию. Я сказал, что не буду писать. Больше месяца меня держали в «одиночке», потом пришло из Москвы распоряжение заменить на двадцать пять лет лагерей и пять лет «поражения в правах». Зачитали приговор.
Привезли меня во Львов, там я сидел, после этого сидел в Киеве, а потом привезли меня в Иваново — там была большая пересыльная тюрьма, оттуда направляли в лагеря. Меня направили на Колыму, сидел в Магадане, а в 1959 году приехала какая-то комиссия из Москвы, и всех свезли в Мордовию — с Колымы, из Воркуты, из Норильска. В Мордовии нам пересмотрели приговоры — кому-то поснимали сроки, кому-то не поснимали.
В лагерях я отбыл пятнадцать лет, многих знал — Мирослав Симчич со мной сидел (он в УПА служил командиром сотни), архиепископ Иосиф Слипый, Павел Василик, священник. Вот Симчич — это боевой парень, набрался силы и не боялся никого. Да и я в то время был сильный, это последние пять лет силы меня оставили. Имел много знакомых, там сидели и люди из моего села. С одним человеком я сидел в тюрьме, а потом в лагере мы жили в одном бараке — ему дали десять лет за «Историю Украины» Грушевского.
