- Ты не продержишься, - сказал отец, прервав мои размышления.
Ничто не придавало мне больше решительности, чем чьи-то слова о том, что что-то является невозможным.
- Разумеется, я прекрасно справлюсь, папа! - сказал я. - Честно говоря...
Я запнулся, так как меня вдруг осенило: теперь я в точности знал, что именно сможет заставить моего отца смириться с тем, что я останусь здесь если я действительно этого хотел. А я этого хотел. Хотел ли?
- Честно говоря, я хочу остаться в Гонконге, потому что уже подписал контракт с одной киностудией. Я буду работать на них. По контракту, повторил я.
На другом конце провода воцарилось молчание. Я уже говорил, что мой отец был родом из Шаньдуна, а жители этой местности славятся двумя качествами: они всегда бесстрашно встречают смерть и никогда не нарушают своих обещаний. Контракт - и даже устный договор - был нерушимым, каким бы несправедливым он ни оказался, какую бы цену за это ни пришлось заплатить. Именно поэтому отец не забирал меня из школы, хотя у него уже давно хватало средств, чтобы увезти меня в Австралию. Что бы со мной ни случилось - даже если бы я покалечился, - я был обречен на пребывание в школе согласно тому договору с Учителем, который подписал мой отец. А если бы я убежал и каким-то чудом добрался к нему в Австралию, он просто убил бы меня. Ни один сын Шаньдуна не достоин жизни после такого унижения, и ни один отец не вынес бы подобного проявления трусости со стороны своего сына.
Итак, если у меня есть контракт, мне нельзя уезжать. Я обязан выполнять условия своего соглашения.
- На какой срок ты подписал контракт, Кон Сан? - спросил отец после долгой паузы.
Я выпалил первое, что пришло в голову: - На два года, папа.
- И где ты будешь жить эти два года?
- Я... э-э-э...
Он меня поймал. Я не мог оставаться в школе, да и к тому же при таком массовом уходе учеников школа вряд ли просуществует долго. Мы часто слышали, как Учитель рассуждает о возможности уехать из Гонконга и начать все заново в каком-нибудь настолько отсталом в культурном отношении месте, где еще ничего не знают о китайской опере, - к примеру, в Лос-Анджелесе.
- Кон Сан, нарушение уже подписанного соглашения стало бы постыдным, - сказал отец. - Однако еще позорнее будет, если моему сыну придется ночевать на улице.
Я понимал это. Он собирался потребовать, чтобы я расстался с Гонконгом и со своим последним шансом на свободу.
- Я думаю, - продолжал он, - у меня нет иного выбора: я куплю тебе квартиру.
- Но, папа, если я уеду в Австралию, то... - Тут я задумался о том, что он только что прокричал сквозь помехи. - Прошу прощения, связь очень плохая... Мне показалось, ты только что сказал, что собираешься купить мне квартиру?
- Точно, - подтвердил он.
- Не надо!
- Не спорь, - сказал он, и я мог бы поклясться, что он улыбался. Можешь считать это подарком в честь окончания школы.
Итак, в тот день, когда я окончательно покинул стены Академии, мне было куда пойти: у меня была собственная квартира, Она была крошечной и не очень уютной, но моей - и это был мой дом. Мой первый собственный дом, ведь я всю жизнь провел в чужих домах и, живя под их крышей, подчинялся чужим правилам. Однако я был царем своей маленькой квартирки на семнадцатом этаже по улице Ксин Пу Чжиан: теперь я мог и ложиться, и вставать когда захочу.
Эта квартира обошлась отцу в сорок тысяч долларов гонконгскими деньгами - в то время такая сумма была для него огромной. Это был лучший подарок, какой он когда-либо мне сделал, и я никогда не забуду этой щедрости.
Я до сих пор остаюсь владельцем этой квартиры. Я подумывал о том, не продать ли ее, но отец сказал, что в этой квартире, должно быть, очень сильный Фэн-шуй, так как с тех пор, как я поселился здесь, мне очень везло. Может быть, он прав, но я не очень сентиментальный или суеверный человек. Я передумал продавать эту квартиру, и все же пригласил агента по продаже недвижимости, чтобы оценить ее. Мне сказали, что я могу выручить за нее более трех миллионов гонконгских долларов. Можете представить себе, как изменился Гонконг за последние три десятилетия!
Прежде всего, жизнь там стала намного дороже.
Первая ночь в новом доме выдалась очень странной. Мебели у меня еще не было, и я улегся на пол - это, впрочем, было привычным. Единственным новым ощущением стало чувство одиночества в темноте. Без приглушенного посапывания других учеников, храпа Самого Старшего Брата и поскрипываний старого деревянного пола под ворочающимися телами ночь казалась поразительно тихой.
Я никак не мог заснуть, и потому поднялся, пересек комнату и подошел к окну, которое выходило на улицу. Стекло было покрыто древним слоем пыли, но сквозь него все равно были видны огни внизу: мигающие неоновые рекламы и случайные вспышки автомобильных фар. Я с покряхтыванием потянул окно, сражаясь с пылью и старой краской, залепившими раму. Наконец мне удалось открыть его, и ночь ожила шумом. Хотя моя квартира находилась высоко, звуки ночного Коулуня доносились и сюда.
