– Нет, не смятенным. Я так думаю, избыточно напряженным. Он не доверяет миру, что вокруг. Не верит в хорошее отношение, и это грустно. Хорошо, нам совсем недавно удалось поговорить, и, кажется, проблемы со мной уже точно нет. Я ему не враг.
– А кому враг?
– Никому. Тебе буду, если переврешь.
– !!! И еще про молодых. Про Лазарева…
– Лазарев напоминает мне меня самого. Он не отмеряет этажи жизни неудачами, он все время ищет… Он и в цирке, и на льду – блестящ, и оперные арии вытянул. Если у Билана много хитов, то Лазарев – сам по себе хит… Кроме них двоих и нет никого.
– Про Аллу Борисовну…
– Уже одно то, что она никогда не превратится в Бетт Мидлер, говорит о ней больше, чем о Бетт Мидлер… Да уж, видел я Лайзу Миннелли в «Сексе в большом городе-2»…
– И как?
– Да она уродливее жабы и, кажется, тупее ее…
– Ну, это жестоко…
– Но таких имен, которым уже давно изменяет вкус, полно… Софи Эллис Бэстор. Хьюстон снюхалась.
– А я помню, как после московского концерта, когда УХ даже не понимала, где она и зачем, ты написал мне: «Вот что делает с человеком небрежение к Профессии и к себе».
– С нее этот список не начинается и ею, увы, не закончится. Надо себя охранять от соблазнов, блюсти.
– Это правда, что ты даже не пробовал наркотики?
– Клянусь! Мне это даже на уровне идеи не нравится.
Видимо, я устроен так, что говно ко мне не прилипает.
Видимо, я так с малых лет растворен в профессии, что любой шаг вправо и влево от нее неприемлем. Я так выстраивал – и выстроил – собственную жизнь, собственную карьеру, чтобы никогда не терять представления о реальности.
– Ты ведь посегодня, без иронии, единственный человек, который в Питере дал кряду 33 аншлаговых концерта. Сейчас такое возможно?
– Сейчас хаос. Хаос вообще, и хаос в головах. Но билеты в КДС мы продаем молниеносно.
– По нынешним временам это как изо льда сделать порох!
– Да уж…
– Как можно охарактеризовать ваши отношения с Яной Рудковской?
– Как приязненные… Она сильная и умная. Я всегда рядом, если надо. Я вообще всегда рядом. (В этот момент Маэстро и дает послушать новую песню. К слову об экспериментах – не всю же жизнь петь «Атлантиду»! Там, в неожиданно монохромной пьесе, была строчка «Ты прости мне», и маэстро, сетуя, что не всем дано понять разницу, начал рассказывать про то, что есть пропасть между «прости МНЕ» и «прости МЕНЯ». Отзываясь, к слову, о песне, я употребляю словцо «менестрель», и ФК трясется от смеха: «Смешное! Похоже на Гольфстрим!»)
– И все-таки: отчего так много всяких историй с тобой? Отчего так много в лучшем случае сарказма, в худшем – злобы?
– Это можно долго объяснять, но в конечном итоге это перфекционизм и его следствие. Я с себя спрашиваю в первую очередь, как никто не спрашивает, и, разумеется, спрашиваю со всех, с кем работаю. Тут уж… Тут я могу быть очень жестким.
Все, что у меня есть, это работа.
Доблесть ли это, или это кому-то кажется ущербным, я не знаю, и мне все равно. Если кто-то мешает мне в том, чтобы мою работу в ее близком к идеальному варианте увидел зритель, я этого терпеть не буду. Хотя, конечно, иногда нужно… поспокойнее, что ли.
– Я помню (и мне понравилось), как ты ответил на, подозреваю, 729-й за неделю вопрос о том, каково это было – быть мужчиной при Алле Борисовне.
– А я отвечаю (а отвечаю только тогда, когда сочту нужным), что меня эти разговоры вообще не трогают… Даже если ПРИ… При КОМ, люди? Это же Алла! И ладно бы я просто был, но ведь какая это мотивация, какой стимулятор, какое вдохновение – себе и ей доказывать, что выбор не случаен. Так что никаких комплексов! Я там, где я сейчас, во многом благодаря этому союзу.
– А где ты сейчас?
(Хохочет.)
