Среди моих нет ни одного мелкого, есть крупные будущие музыканты, врачи, юристы и журналюга Даша, от напора которой даже сверхтерпеливому захочется приставить пистолет к виску.
Мой младший, Даниил, ему и трех нет, а уже крупный интриган — когда его что-либо не устраивает, говорит: «Отправляйтесь туда, откуда пришли». Но сначала он дипломатичен: «Боже мой, что вас сюда принесло?» А после уже, когда человек без подарка оказывается, следует та самая реплика главврача районной больницы. Он воплощенная гениальность, автор сумбурно вырабатываемых финансовых схем перед отправлением в парк или магазин. Посредственность мелкая в неполные три не спросит для начала: «Папа, ты работаешь?», а потом: «Можно мелкими купюрами?», добавив через паузу: «Побольше».
При этом он с достоинством носит свою полураблезианскую толщину, обожая мясное и отвергая супы. Про шоколад он услышал где-то, что тот «укрепляет дух». Я без плитки домой не хожу.
Если спрашиваешь, что у него болит, он — очи долу — произносит: «Травма». Когда неприятности, он всплескивает ручками и голосит: «И что теперь мне делать?!»
Рулады, источаемые телесным низом, он, самую малость сконфуженный, перекрывает — какой песней? Правильно: «Сердце красавиц склонно к…»
Когда гость надоедает Дане, он не упускает случая блеснуть мизантропией вопросом в лоб: «Когда вы уйдете?»
Он тонко чувствует момент, когда нужно учинить дивертисмент, рассчитанный на вау-эффект.
Я жалуюсь за столом, что голова отказывает, мысли разбегаются. Он добавляет: «…как блохи». Ему трех нет еще!
За окном порхают снежинки, сегодня я прилетел, чтоб обниматься с детьми, солнца нет и долго не будет, но у меня есть кем его компенсировать, у меня семь светил, одно светило, попастое, уже издает звуки. Так. Шоколадку не забыл, машинку не забыл.
К встрече я готов.
Не буду
У меня горе, мой младший выучил, вызубрил, затвердил НЕ БУДУ!
Он бесконечно экспрессивен, я был таким, но это было давно, теперь я тюфяк, и он из меня верёвки веет.
— Поешь, Великан.
— Не буду.
— Сколько тебе лет, верзила?
— Не буду.
— Давай почитаем экзорцист?
— Не буду.
— Айда, помоем руки, живчик?
— Не буду.
— Посмотрим про «Белоснежку и Семь гномов», эротоман?
— Не буду.
— Убирать за собой не собираешься, Сокол мой ясный?
— Не буду.
— Споем, Карузо?
— Не буду.
— Пойдем погуляем, интернациональный Странник?
— Не буду.
— Мусор выношу. Составишь компанию, чистюля?
— Не буду.
— Может, стоит расширить кругозор, а заодно и словарь, филолог?
— Не буду.
— Всё для тебя, турист? Поедим со мной в Киев на съемки?
— Не буду.
— Отдай девочке игрушку, эротоман!
— Не буду.
— Садись на горшок, Какашкин!
— Не буду.
— Сделай потише радио, поклонник девственного психофолка!
— Не буду.
…Вот так целыми днями он без ножа кромсает меня «небуками». Но он свет в окошке моём, он волен ломтями меня резать, посему в агитации с ним я беспомощен!
Общее правило «не потакай!» с ним не работало. Именно потому что он маленький самый.
Этот далеко не самый экзистенциальный поединок его мама выиграла очень просто: она просто приказывает, не приемля «не буду».
И главное, этот гад с улыбкой на все отвечает:
— Да!
P.S. Мой младший, Данька, способен, если захочет, заставить вас пройти через ад. Нет, не так. Если захочет, он вас туда отправит.
Лекции сыновьям пусть читает жена
Даша: — Знаешь, Отар, в детстве я думала, что умру ребенком — так не хотела взрослеть. А что для тебя детство?
Отар: — Мой друг, я — такой сентиментальный человек! Не представляешь, насколько я домашний беззащитный паренек! До известных пределов, разумеется. Детство для меня — это мамина рука, пахнущая молоком, ерошащая мне загривок — всегда был волосатиком. Мама каждый день меня целовала. А папа работал трактористом — он пах бензином и всегда был небрит.
Даша: — Они дали тебе много любви?
Отар: — Неоправданно много! Думаю, не заслужил ее ни капли. Я — самый любящий сын. Хотя понимаю: какой был мразью, когда повышал голос, грубил — зачем?
Даша: — Как воспитываешь своих детей?
Отар: — Я из тех, кто балует. И не вижу в этом опасности. Одного балуешь — и он полон любви. А другой, недавно мной виденный ребенок очень известного артиста, полон дерьма, высокомерия и надменности. Никаких разговоров о работе отпрыски от меня не слышат. Старшие прочли мою книгу «Я». Но чтобы мы говорили о моем вкладе в румынскую культуру? Никогда! Только одно: папе 41 год, а он пошел играть в футбол. Это с каждым годом дается тяжелее, однако хочу, чтобы сыновья иногда видели: я поддерживаю форму. Встаю в 4 утра. Независимо от того, расстался я с Рыжим-«Иванушкой» в 3.30 после пьянки или нет.
