Повезло – как говорится, на ловца и… Я к воротам иду, а там открыто, машина выезжает, и мужичонка внутри метусится, створку на место задвигает. Стопудово сторож. Кому еще? Дай-ка, думаю, сразу этого быка за рог прихвачу. И пока он у меня перед носом ворота не закрыл, кричу:
– Ты Ищук?
Он:
– Кому Ищук, кому Петр Николаич, кому Коляныч. Ты сам-то кто? Чего тут шибаешься?
Я подошел, ксиву ему под нос сунул – поговорить, мол, надо. Он спорить не стал – надо так надо.
– Пойдем, – говорит, – милачок, побалакаем, – и к домушке впереди меня затрусил.
Не особо крупный такой мужичок, жилистый, глаза острые, всего меня осмотрел снизу доверху, видно, впечатление составил, усмехнулся. Думаю, одобрил он меня внутренне. Теперь бы это одобрение не растерять.
В вахтерке тепло, уютно: топчанчик, покрывалкой пестрой накрытый, табуретка в углу, столик небольшенький, к стене принайтованный, как в купе поезда, да кресло, явно со старого «Икаруса» снятое. На столе, на клееночке, накрыто: хлеб, тушенка, пара огурцов соленых, сальца шмат и здоровый кус пирога.
Ищук в кресло уселся:
– Тибаретку бери, сюда двигай, этсамо. Самогонки выпьешь?
Я кивнул:
– Не вопрос.
Надо же мне с ним общий язык находить, а за самогоночкой самое оно.
Он рукой под столом пошарил, вытащил поллитровку и пару мутных стаканчиков. Разлил. Выпили. Он мне кусок от пирога ножом отчекрыжил.
– Закусывай, этсамо. Хорош пирог-то. Носит мне тут одна…
Он пару раз огладил бутылку ладонью от горлышка вниз, будто женское бедро. Стало понятно, что и самогон тоже принесла «одна». Или другая. По гордому признанию Ищука, ходили к нему бабы за тем самым, понятственно зачем. Местный Казанова женским вниманием и лаской обделен не был.
– Ты ж понимаешь, в чем бабская сущность состоит? – философствовал он, накладывая сало на ломоть хлебушка. – Ей ведь не токо этсамо надо, ей приятственно, когда ты с уважением, когда выслушаешь ее, сочувствие выкажешь. Ты про Викторну пришел выспрашивать? Царство ей… – Быстро перекрестился, будто обмахнулся. – Викторна – она добрая баба была. Заходила. Пироги приносила. У ей пироги-то знатнеющие были, этот, – он ткнул вилкой в пирог, – ейным в подметки не годится. В тот день мы не сговаривались, а она зашла. Грит, десять лет как мужа схоронила, надо помянуть, а не с кем. Вот она ко мне и пришла. Без пирогов, правда. Грит, с работы прямо, она тут недалеко в школе для недоумков работала, в медпункте сидела. Бутылочку рябиновки принесла и конфеток. Девчачий вариант, слатенький. Ну мы, этсамо, за покойника, за мужа ейного, не чокаясь, конфеткой закусили. Поговорили, то-се. Ну и этсамо… После она домой пошла. Завтра, грит, приду, пирога те, Коляныч, занесу, с капустой. Ага. Я, значица, жду, а Викторна не идет. Она ж никогда не обманывала, если грит, что придет, значица, придет. Ну, я свою смену отдежурил, дай-кось, думаю, добегу до нее, может, приболела. Ну и побег. Стучался – не открывает. Тут соседка вышла. Не стучися, грит, нету Викторны, убили. Во как. Давай-кось с тобой помянем, что ли, рабу божью. – Он снова плеснул самогона в мутное нутро стаканов.
Ничего нового я не узнал. Несчастная Викторна, Нефедова то есть, никого не ждала, ни с кем встречаться не собиралась, топала себе до дому. Тут ее убийца и прищучил. Опять же, получается, что жертва случайная. Ему все равно, кого убивать.
Когда я от Ищука вышел, стемнело уже, так что на другой берег во Власьеву рощу я уже не поехал. В другой раз.
Я чувствую, кто-то идет за мной. Беспокойство зудит под шкурой. Покалывает кончики пальцев. Подвывает монотонно в ушах. Или просто паранойя? Не знаю. Раньше такого не случалось.
Но все случается однажды.
Однажды я перекинулась. Изменилась, получила кусочек свободы, как кусочек сахара собака, что хорошо служит хозяину. Я не собака. У меня нет хозяина. Я волк. Но сейчас мне кажется, что это я – объект охоты.
Они ищут меня. Они кружат вокруг меня. Невидимые тени. Смотрят сквозь прицелы, разматывают сети, достают ножи. Я теряюсь, кручу башкой, оборачиваюсь через плечо. Кто? Где?
На днях в магазин зашла, накрыло: они здесь. Будто в засаду попала. Пытаюсь дышать глубже – чушь, нет никого, обычные люди вокруг с корзинами толкаются, хурду всякую с полок тянут. Не пахнут ничем особым, ни азартом, ни опасностью. «Успокойся, Элла!» – сама себя одергиваю. Не срабатывает. Все мне эта гнусная жаба, дворничиха эта пьяная мерещится – будто сверну сейчас за стеллаж с конфетами, а она там. Сворачиваю – никого, само собой. Но кажется, она теперь за сундуком с мороженым. Иду по магазину, а она где-то рядом, за соседней полкой, за спинами прячется. Следит за мной.
Взяла чего-то, даже не помню, зачем и пришла, у кассы в очередь встала. И тут – аж ноги ватные стали и пот по хребту. Сейчас схватят. Какой там волк – зайцем себя почувствовала. Голову втянула, уши прижала. Бежать!
Беги, петляй, уноси ноги, Элла!
Я сбежала. Корзинку тут же поставила и ушла.
