Водворившись не то в Химках, не то в Мытищах, она быстро поняла, что жить без холодильника и прочих бытовых удобств невозможно. Опять же проблема с Гришей. В первый же вечер по приезде в Москву он ломанулся к Алене на ночевку и наткнулся на запертую дверь и новый замок. Гриша звонил, стучал, скребся, скулил. Результата — ноль. Алена не открыла. Тогда он поднялся на один лестничный пролет, как раз туда, где в маленькой нише между окном и стенкой не так давно укрывался я, и притулился на подоконнике, где его и застала Алена, когда утром уходила на работу. Увидела снизу знакомый ботинок, который висел в воздухе. Поднялась. На подоконнике, свернувшись калачиком, лежал Гриша. Одна нога свешивалась вниз. Алена постояла над ним, вздохнула и отправилась по своим делам, бросив это ископаемое на произвол судьбы.
Прошло еще дня два. Рано утром, часов в семь, нет, пожалуй, в начале восьмого, я услышал звонок в дверь. Выполз открывать. На пороге стоял Гриша.
— Ты не возражаешь, если я у тебя немножко поночую? — слабым голосом почти простонал он.
— Что ты у меня поделаешь?
— Поночую. Чуть-чуть. Недельку, может, две, — прошелестел Гриша. — Ты не беспокойся, я тихо. На диванчике на кухне.
— Ты бредишь?
Вместо ответа Гриша слабо повел рукой. Я выглянул. С соседней квартиры была сорвана печать. Бумага, которой опечатывают двери, висела клочками. Сама дверь стояла нараспашку. Я как был, в одних трусах, выскочил на лестничную клетку и бросился в Его квартиру. Там орудовала Женя. Когда я вбежал, она стояла на подоконнике и открывала окна.
— Ты что делаешь? — крикнул я. — Ты с ума сошла? Ты вообще… ты вообще понимаешь, что тебя в милицию могут забрать? — Подбежал к ней и схватил ее за руки.
— Не ори, никто меня не заберет, — спокойно ответила Женя. — Я беременная мать-одиночка, понял?
— Да какая разница! Ты влезла в опечатанную квартиру! На которую ты права никакого не имеешь!
— Да ладно, — сказала Женя. — Помоги слезть. — Она оперлась на мою руку и тяжело спрыгнула на пол. — Может, я еще раньше рожу. Через… через… — Она принялась загибать пальцы. — Короче, не через пять месяцев, а через три. Не в девять месяцев, а в семь. ОНИ придут, а я здесь с наследником!
— Кто придет? Когда?
— Двоюродные братья. Не прикидывайся дураком. Придут Его двоюродные братья через полгода после смерти вступать в наследство, а тут уже я с наследником. И все права мои.
— Да с чего ты решила, что раньше родишь?
— Не волнуйся, если надо, то рожу. — Женя обвела взглядом комнату. — Надо бы тут субботник устроить.
— Надо бы тебе домой ехать.
— Не могу, — сказала Женя. — Холодильника нет. И телевизора. Можно, конечно, отсюда перевезти, но легче самой переехать. Ведь ты бы холодильник не повез?
— Я бы? Не повез.
— Вот видишь.
Она смотрела на меня как ни в чем не бывало, ясным, незамутненным взглядом. Она была совершенно невозмутима, уверена в себе, в том, что всегда поступает правильно, что все идет как надо. В этой ее кристальной ясности, смахивающей на хамство, было столько детской наивности и безыскусности, что я расхохотался. Женя снисходительно улыбнулась в ответ.
— Так как насчет субботника? — спросила она. — Соберешь ребят?
— Иди ты на х… мать-одиночка, — весело сказал я, повернулся к ней спиной и пошел домой.
Гриша шуршал за мной.
— Так я поночую? — бубнил он. — Поночую? Поночую?
— В холодильнике ночуй, ночевальщик. У вас же есть теперь холодильник?
Разумеется, Гриша остался у меня «поночевать». Первую ночь он спал на диванчике возле кухонного стола, на вторую перебрался в то место, которое у меня называлось гостиной. Гриша обстоятельно разложил огромный пухлый диван, застелил его без спроса взятым из моего комода постельным бельем, улегся и принялся вздыхать. Иногда он вставал, шлепал на кухню и, громко сглатывая, пил воду. На рассвете, когда каждый вздох в финале начал сопровождаться протяжным «а-а-а!», я не выдержал, подошел к нему и со всей силы ткнул кулаком в бок.
— Ты что, совсем очумел, придурок? — прошипел я. — Мне на работу скоро, а я глаз не сомкнул. Что ты воешь на всю квартиру?
Гриша смотрел на меня сверху вниз невинными детскими глазами и печалился.
— Жизнь, знаешь ли, так тяжела, — проговорил он скорбно и вздохнул еще раз.
— Еще раз услышу, что ты вздыхаешь, пойдешь спать на лестницу, — сказал я.
— Так мне что, вообще, по-твоему, не дышать? — возмутился Гриша, и я лишний раз удивился тому, с какой космической скоростью он переключается с мировой скорби на всемирную склоку. Гриша приподнялся на локте, взгляд его был довольно-таки противным и злобным. Он уже пометил территорию и теперь готов был биться за нее до последней капли крови.
— Дыши молча. Тише дышишь, дальше будешь, — сказал я, ткнул его для острастки еще раз и пошел к себе.
