– Не смейтесь. Однажды я уже попытался исповедаться. Но беда в том, что мой грех слишком велик, чтобы его простили. Я жил, ожидая вас и зная при этом, что, когда вы появитесь, я все еще буду лишь в начале пути.
– Да, я помню, если раскаяние достаточно…
– Да бросьте… Вам-то откуда знать?
– Я получил религиозное образование.
– И оно вам пригодилось?
– От кого я это слышу!
Оба снова улыбнулись. Доктор Мюсс пошарил под халатом в рубашке. Его собеседник мгновенно наклонился над столом и схватил его за запястье. Врач потихоньку вытащил грязную сложенную тряпицу. Увидев ее, посетитель отпустил руку. Доктор Мюсс положил на стол тряпицу, которую когда-то, очевидно, разрезали пополам, чтобы разделить на два куска, и, словно священнодействуя, развернул ее. Она была размером полторы ладони на полторы и кое-где хранила следы клетки из белых и голубых нитей. Посетитель с любопытством взирал на тряпицу. Потом бросил взгляд на врача. Тот сидел с закрытыми глазами. Молился? О чем-то вспоминал?
– Как вы решились сделать то, что сделали?
Доктор Мюсс открыл глаза:
– Вы не знаете, что я сделал.
– Я изучил документы. Вы организовали группу врачей, которые занимались тем, что нарушали клятву Гиппократа.
– Вы, несмотря на профессию, хорошо образованны.
– Как и вы. Не могу не воспользоваться возможностью, чтобы сказать вам, что вы мне отвратительны.
– Я заслуживаю презрения убийц. – Он закрыл глаза и сказал, будто затверженный текст: – Я согрешил против человека и Бога. Во имя идеи.
– Вы в нее верили?
– Да. Confiteor.
– А как же чувство жалости и сострадания?
– Вы убивали детей? – Доктор Мюсс посмотрел ему в глаза.
– Напоминаю, что здесь вопросы задаю я.
– Хорошо. Значит, вы знаете, что при этом испытываешь.
– Видеть, как плачет ребенок, которому заживо сдирают кожу, чтобы посмотреть, каково действие инфекций… и не испытывать сострадания…
– Я не был человеком, отец мой, – признался доктор Мюсс.
– Как же, не будучи человеком, вы смогли раскаяться?
– Не знаю, отец мой. Mea maxima culpa[337].
– Никто из ваших коллег не раскаялся, доктор Будден.
– Они знали, что их грех слишком велик, чтобы просить прощения, отец мой.
– Кое-кто покончил с собой, а некоторые сбежали и попрятались, как крысы.
– Кто я, чтобы судить их? Я такой же, как они, отец мой.
– Но вы единственный, кто хочет исправить зло.
– Будем объективны: с чего мне быть единственным?
– Я изучил много документов. Например, касающихся Ариберта Фойгта.
– Что?
Несмотря на все самообладание, доктора Мюсса передернуло судорогой, едва он услышал это имя.
– Мы его отловили.
– Он это заслужил. Да простит меня Господь, ведь и я это заслуживаю, отец мой.
– Мы его наказали.
– Не могу ничего сказать. Это слишком тяжело. И вина слишком глубока.
– Мы отловили его уже много лет назад. Вы этому не рады?
– Non sum dignus.
– Он плакал и просил прощения. И наложил в штаны от страха.
– Плакать по Фойгту я не стану. Но подробности, которые вы рассказываете, мне неприятны.
Какое-то время посетитель пристально смотрел на врача.
– Я еврей, – сказал он наконец. – И работаю по заказу. Однако и по своему желанию тоже. Вы меня понимаете?
– Прекрасно понимаю, отец мой.
– Знаете, что я думаю в глубине души?
Конрад Будден со страхом открыл глаза, словно боясь снова оказаться перед картезианским старцем, который не мигая смотрит на трещину в стене заиндевевшей исповедальни. Напротив него сидел некто Элм, судя по лицу – человек бывалый, и смотрел не на трещину, а в упор на него. Мюсс выдержал взгляд:
– Да, знаю, отец мой: я не имею права на рай.
Посетитель поглядел на него молча, скрывая удивление. Конрад Будден продолжил:
– И вы правы, грех мой столь ужасен, что настоящий ад – то, что я выбрал: принять на себя вину и продолжать жить.
– Не думайте, что я вас понимаю.
– А я на это и не претендую. И не оправдываюсь ни идеей, которая нас увлекала, ни бездушностью, благодаря которой мы легче выдерживали тот ад, который сами же создавали. Я не ищу ничьего прощения. Даже Божьего. Я просил только позволить мне исправить этот ад, насколько возможно.
Он закрыл лицо руками и сказал: doleo, mea culpa[338]. Каждый день я заново, но столь же остро переживаю эту скорбь.
Повисла тишина. На улице мягкий покой спустился на больницу. Пришельцу показалось, что он слышит где-то вдалеке приглушенное бормотание телевизора. Мюсс спросил тихо, пряча смятение:
– Это останется в секрете или после моей смерти всем раструбят, кто я?
– Мой клиент желает, чтобы все осталось в секрете. Хозяин – барин.
Молчание. Да, это телевизор. Странно было слышать здесь этот звук. Посетитель откинулся на спинку стула.
– Вы и сейчас не хотите узнать, кто меня послал?
– Мне не нужно этого знать. Вас послали все.
И он опустил ладони на грязную тряпицу – аккуратно, даже торжественно.
– Что это за ткань? – спросил мужчина. – Салфетка?
– У меня свои секреты.
Доктор Мюсс подержал руки на тряпице и сказал: если угодно, приступайте. Я готов.
– Будьте любезны, откройте рот…
