– Я не понимаю тебя, старикан. Я убиваю правительство.
– А те сорок детей, которых ты убил, – это правительство? – спросил Берлин, протирая носовым платком очки.
– Неизбежные издержки.
– Теперь я тебя не понимаю.
– 1:1.
– Что?
– Один – один.
– Полковник, позволяющий убивать женщин и детей в селении, – отчеканил Вико, – преступник, которого надо судить.
– А если он убивает только мужчин – не надо? – насмешливо спросил коллегу Берлин, надевая очки.
– Чего вы не перепотрошите их всех?
– У этого юноши словесная мания всех потрошить, – заметил Льюль, сильно удивленный.
– Ибо все, взявшие меч, мечом погибнут, Тимоти, – напомнил Вико на всякий случай. И уже собирался назвать номер главы и стиха у Матфея, но не вспомнил, потому что читал это очень давно.
– Да пошли вы все на хрен, старые пердуны!
– Завтра убьют тебя, Тим, – напомнил Льюль.
– 168:1.
И он начал таять.
– Что он сказал? Вы поняли хоть что-то?
– Да. Сто шестьдесят восемь, двоеточие, один.
– Похоже на каббалу.
– Нет. Этот парень никогда и не слыхал о каббале.
– Сто шестьдесят восемь против одного.
Книга «Льюль, Вико, Берлин» была написана лихорадочно и стремительно, она меня совершенно вымотала, потому что каждый день, утром и вечером, я открывал шкаф Сары, а ее одежда по-прежнему висела там. Писать так очень тяжело. И однажды я писать перестал. Что вовсе не означает, что я закончил книгу. Адриа захотелось выкинуть все листы с балкона. Но он ограничился тем, что спросил: Сара, ubi es?[386] Затем, подождав минут пять в полной тишине, он не вышел на балкон, а сложил все листы в стопку, отодвинул их на край стола и сказал: я выйду, Лола Маленькая, не замечая, что Катерины уже не было. И отправился в университет, словно это было самое подходящее место, чтобы развеяться.
– Чем занимаешься?
Лаура обернулась. Она шла так, будто измеряла шагами размер внутреннего двора.
– Размышляю. А ты?
– Стараюсь развеяться.
– Как твоя книга?
– Я ее только что закончил.
– О-о-о! – радостно произнесла она. И взяла его за обе руки, но тут же отпустила, словно обжегшись.
– Но я не совсем уверен в этом. Невозможно соединить три столь выдающиеся личности.
– Так ты закончил или нет?
– В общем – да. Но я буду ее перечитывать и немедленно найду в ней множество недочетов.
– Так, значит, не закончил.
– Нет. Я ее написал. А теперь мне надо ее закончить. И не знаю, можно ли ее публиковать. Честное слово.
– Не сдавайся, трус.
Лаура улыбнулась ему так, что он несколько смутился. Особенно потому, что, назвав его трусом, она была права.
Дней через десять, в середине июля, его остановил Тудо и с присущей ему неторопливостью спросил: слушай, Ардевол, ты, в конце концов, пишешь книгу или нет? Оба смотрели со второго этажа на освещенный солнцем и полупустой внутренний двор университета.
Мне трудно писать, потому что Сары нет рядом.
– Не знаю.
– Черт возьми, ну уж если ты не знаешь…
Ее нет: мы поругались из-за какой-то чертовой скрипки.
– Мне сложно соединить личности такие… такие…
– Такие выдающиеся. Конечно, это официальная версия, которая всем известна, – перебил его Тудо.
Господи, оставьте меня в покое!
– Официальная версия? А откуда все знают, что я пишу?
– Ты ведь звезда, парень.
И откуда ты только взялся?
Воцарилось долгое молчание. Как сообщают надежные источники, беседы с Адриа Ардеволом часто сопровождались долгими паузами.
– Льюль, Вико, Берлин, – медленно говорил Тудо откуда-то издалека.
– Да.
– Черт, ладно еще Льюль и Вико. Но Берлин?
Ну пожалуйста, не трогай ты меня, чертов зануда!
– Желание обустроить мир в соответствии со своим учением – вот что их объединяет.
– Ишь ты! Это может получиться интересно.
Потому я и взялся за это, дурак ты хренов, раз вынуждаешь меня ругаться!
– Но мне кажется, что это еще надолго. И не знаю, смогу ли я закончить книгу. Уточни официальную версию.
Тодо облокотился о каменные перила.
– Знаешь, – сказал он после долгого молчания, – я был бы очень рад, если бы ты справился. – Он искоса посмотрел на меня. – Мне было бы очень кстати почитать что-нибудь в этом роде.
