Я одна в палате. Санитарки и сёстры разные, и далеко не все добры. Но одна удивительная: она раз сделала мне сладкий чай с чабрецом и бутерброд с мёдом.
Это было вечером. За больничными окнами уже царила тьма.
Вкуснее бутерброда я никогда не ела.
Монастырёк. Лес. Этот лес не только очень богат грибами, но и необычен, в нём жутковато даже днём, а ближе к вечеру кажется, что он ждёт именно тебя, чтобы уже никогда не выпускать.
У этого леса своя история. Он раскинулся прямо напротив поля, где раньше стояла деревня Сухонос. От самой деревни осталось лишь три дуба там, где раньше был въезд в неё.
Дед рассказывал, что во время Второй мировой войны жители Сухоноса и Монастырька были угнаны в плен немцами. Но потом монастырцы убежали и партизанили в лесах, а крестьяне из Сухоноса не сумели.
И когда они вернулись по окончании войны, деревни уже не было. Было поле с тремя дубами.
Старожилы говорили, что души тех людей неприкаянно скитаются по грибному лесу напротив места бывшей деревни.
Однажды мы с матерью слышали в этом лесу тоненький, печальный серебристый смех.
Но вокруг никого не было.
Этот смех звенел несколько раз. Мы с матерью растерянно поглядели друг на друга и поспешили уйти.
Ленинградская область. Сестрорецк. Слава ехал сюда по делу и прихватил меня.
По дороге я поглядываю на него, замирая от счастья. Ведь мы не виделись больше месяца. После того как с делом было покончено, мы отправились на пляж, припарковались и устроили в дюнах маленький пикник.
Он казался более расслабленным, чем обычно. Эти дюны на пару часов стали нашим домом. Иногда он и свою машину называл нашим домом. Она им и была. Девять лет…
Он редко говорил мне, что скучает, и никогда не признавал, что я ему нужна. Часто он не приезжал на наши встречи, и я часами ждала его машину где-нибудь на перекрёстке или возле гаражей. У меня не было мобильного телефона.
А однажды он сказал мне, глядя на меня холодно и спокойно: «Была влюблённость. Она прошла». Но и после этого признания мы встречались ещё несколько лет.
Он был женат. Старше меня почти на двадцать лет.
Я его очень любила.
Литва. Игналина. Я читаю о девушке, которая мечтает о пышной свадьбе и длинной белой фате. О какой свадьбе мечтаю я?
Ни о какой. Я вообще не мечтаю об этом. Я мечтаю вырваться из нищеты. С того дня, как мы превратились в нищих и не могли больше покупать мясо и рыбу, а государство отняло у деда все деньги в банке, которые он, учитель средней школы, копил всю жизнь, я, ещё будучи подростком, в основном мечтала о мясе, рыбе и непомерно длинной колбасе. Мне снился гриб, огромный как дом, из которого можно сделать кучу заготовок.
Уже работая, приезжая в Игналину на неделю несколько раз в год, я трачу свои гроши в основном на еду. Я иду каждый вечер в маленькую кафешку и заказываю там свиную отбивную. Я съедаю её, запивая сухим красным вином.
Петербург. Старый Петергоф. Туберкулёзный санаторий «Петродворец».
В огромной столовой пусто. Я не зажигаю свет. Светло от фонарей во дворе санатория. Повар Римма оставила мне на столе на поздний вечер кусок запечённой красной рыбы. Она такая нежная. Тает во рту. Днём у одного из поваров был день рождения. Осталось немного водки. Я наслаждаюсь водкой и рыбой.
Пищеблок меня любит. Мне здесь хорошо. Это тёплые люди. Проверять закладку продуктов – моя обязанность, но мне она не в тягость, а в радость. Другие врачи пищеблок не любят. Они пытаются уличить поваров в воровстве. Я не пытаюсь. Эти люди работают за гроши и выживают как могут…
Наша любовь взаимна.
Глубокий вечер. Театр. Я больше не работаю в нём. Нашу премьеру давно сняли из репертуара, а мой друг и партнёр Эдуард умер.
Меня пригласил один из моих друзей-вахтёров переночевать в театре, потому что деваться мне некуда – последний поезд на Висагинас уже ушёл, а денег на отель у меня нет.
Я из гримёрки пробираюсь на сцену. Я хожу по ней взад-вперёд. Она чёрная и дощатая. В зрительном зале темно. Сиденья кажутся живыми и замершими. Как люди. Они замерли и молчат. И ждут.
Я сажусь на сцену, а потом ложусь на неё и целую доски. Я целую каждый доступный мне кусочек. Мне кажется, что сцена дышит. Я словно слышу её дыхание. А она слышит моё.
Лариса Гатальская проработала в театре художницей больше сорока лет. Лариса осторожна и недоверчива. Она очень одинока. Мы сразу понравились друг другу.
Мы познакомились в бутафорском цеху. Волшебное царство, где прошлое, настоящее и будущее соединяются в многоцветный, переливающийся огнями воображения кристалл.
Очень быстро мы перешли на «ты». Для меня это естественно. Для неё – нет. Оттого я ещё больше ценю это доверие.
В дом её родителей в Пабраде я попала спустя несколько лет. Её племянник Виталик, чудесный человек с золотыми руками и несложившейся жизнью – великий мастер наловить раков и рыбы, приготовить шашлык.
