— Разумеется, нет. С каких это пор цыганам позволяется иметь рабов? — презрительно сказал я и, вспомнив красивое витиеватое выражение, добавил: — Волею враждебных судеб я оказался в его караване. Он гонит мулов с добром в Мадрид, моему хозяину. — И тут же с тревогой спросил: — А до Мадрида далеко?
Пекарь, тучный и туповатый с виду человек в белом запачканном переднике и высоком колпаке, задумчиво почесал в затылке.
— А зачем вы меня остановили? — спросил я. — Почему спросили про цыгана?
— Да у меня мальчишка-подручный заболел, а мне непременно нужен помощник — муку подгребать и дрова в печку подбрасывать.
-— Возьмите меня! Возьмите! — взмолился я, враз позабыв о гордости и благородном воспитании, которые, откровенно говоря, не очень-то вязались с моим внешним видом зачуханного, тощего оборванца. —
— Возьму, так и быть, — сказал он. — За ночлег и две буханки в день.
Маленькие глазки пекаря жадно заблестели. Но эта алчность мне тоже была знакома, и я приготовился дать отпор.
— Ну уж нет, — возразил я. — Две буханки само собой, но когда у вас на столе будут мясо и сыр, я тоже буду их есть, а когда уйду, вы дадите мне в дорогу тёплый плащ.
— Сколько ты готов отработать?
— Пока ваш мальчишка не поправится. Или... нет! — Мне вдруг пришло в голову, что мальчишка может умереть, и тогда меня запрягут в кабалу на много месяцев или даже лет. — Я отработаю у вас ровно сорок дней.
— Это надо подумать... — протянул он.
— Дайте слово чести, что будете кормить меня и уплатите, как договорились, — потребовал я, — а то прямо сейчас убегу к цыгану.
— Ладно, даю. Слово чести.
Ему, похоже, польстило, что я взял с него не что-нибудь, а именно слово чести.
— Поклянитесь при свидетеле!
Одному Богу известно, откуда в моей голове взялись такие представления о законах и об охране собственных прав, но туповатый пекарь отнёсся к моему требованию вполне серьёзно и устроил из этого целую церемонию: остановив на улице какого-то своего знакомца, который, шатаясь, с затуманенным взором, стремился к ближайшей пивнушке, пекарь потребовал, чтобы тот засвидетельствовал наш договор.
Так я временно и по собственной доброй воле пошёл в услужение к дону Димасу.
Цыган меня искать не стал — не счёл достойным своего времени и внимания.
Вскоре выяснилось, что работа мне досталась несладкая. Мука забивалась в глаза и нос, и я из-за этого сильно кашлял. А огромные сковороды, которые мы грузили хлебами и засовывали в печи, были жутко тяжёлые. Но я грелся днём возле печей и получал суп, где порой даже плавал кусочек мяса. Я радовался, что зима ещё не наступила, иначе ночью я бы точно умер от холода, поскольку спал на заднем дворе, в сарае из тонких дощечек, стянутых полосками сыромятной кожи[20]. Ветер, поднимавшийся под утро, свистел-завывал в щелях. Но я к этому времени обычно уже вставал и раздувал в печах огонь. В сарае кроме холода мне досаждали крысы, и ночами, опасаясь, что мерзкие твари могут на меня напасть, я беспокойно ворочался на охапке соломы, которая служила мне постелью. Я наивно полагал, что представляю интерес для этих жирных, сытых, откормленных при пекарне существ. На самом же деле они просто пищали, обсуждая свои крысиные дела, и не обращали на меня никакого внимания. Изредка, впрочем, я просыпался от истошных воплей, но тут же снова проваливался в сон, поскольку знал, что мне ничто не угрожает: шли баталии между крысами и котами, которые жили у пекаря. Котов тут расплодилось много — чёрных, белых, пятнистых и полосатых. Пекарь никогда их не кормил, явно разделяя установку дона Кармело: «Хочешь жить — умей вертеться». Коты добывали себе пропитание, охотясь на крыс, и держали крысиное поголовье хоть в каком-то страхе, иначе эти твари разорили бы пекарню в два счёта.
Жена у пекаря была худенькая, слабая, да и ребёнок их постоянно хворал. Они со мной почти не разговаривали, но я их жалел. Самого пекаря, хоть он особо обо мне не заботился, я тоже жалел — уж больно он тревожился по любому поводу. Но планов моих это не изменило: я стремился в Мадрид. И как только истёк срок моей службы, я пришёл к дону Димасу — попрощаться и стребовать причитающийся мне плащ.
Плащ я получил: жена пекаря смастерила его специально для меня из кусочков ткани, лежавших у неё в сундуке. Одеяние получилось причудливое, всё в заплатках, точно лоскутное одеяло. Одни заплатки поменьше, другие побольше, но ткань-то она подобрала шерстяную, и я несказанно радовался тёплой одежде. Ещё я выпросил старый мешок, положил туда семь буханок хлеба, которые припас впрок, и отправился в путь.