Я, Хуан де Пареха полностью

Тогда Рубенс велел мне подождать и, поспешно присев к столу, тоже стал писать.

— Нам срочно нужен лекарь, — сказал он мне, отдавая записку. — Надеюсь, твой хозяин сможет прислать сюда самого лучшего, причём незамедлительно.

Домой я бежал что есть мочи, терзаемый страшными предположениями. Добежал весь в поту.

— Скорее к доктору Мендесу, — приказал Мастер, прочитав записку. — Ты ведь знаешь, где его искать? Веди его прямиком к Рубенсу.

Я опрометью бросился вон. Дорогу к жилищу врача я и впрямь знал хорошо, поскольку Игнасия, младшая дочка моих хозяев, страдала от приступов удушающего кашля, который приводил госпожу в ужас.

Доктор Мендес, высокий худощавый человек с чёрными кругами под глазами, всегда выглядел недоспавшим. Наверно, он в самом деле недосыпал, потому что к пациентам его вызывали в любое время дня и ночи. Люди утверждали, что в голове у доктора — вся мудрость еврейских и арабских врачевателей, ведь его семья приняла христианство совсем недавно. Король тоже его очень ценил и часто прибегал к его услугам.

Доктора я обнаружил в лаборатории, возле горелки с голубым пламенем: он кипятил какую-то жидкость в стеклянной колбе. Весь стол был заставлен флаконами и склянками с разными снадобьями, а также ступками и плошками. Я знал, что доктор готовит все лекарства сам и никого не берёт в помощники, потому что боится ошибок, которые могут стоить жизни его пациентам. Пришлось ждать, покуда жидкость в колбе загустеет и станет ровно такого цвета, как задумал доктор Мендес. Но вот он отставил колбу, надел очки, повернулся ко мне, и я передал ему записку. Тут он, наконец, заторопился: мгновенно собрал свой баульчик и чуть не бегом устремился за дверь.

Когда мы добрались до покоев Рубенса и его свиты, я вслед за доктором вошёл прямиком к больной, поскольку в этой сумятице никто даже не подумал меня остановить.

Моя прекрасная Мири полулежала в кресле. Голова её свесилась набок, на губах пузырилась пена, а глаза закатились так, что виднелись только белки. Опущенные руки дрожали — буквально сотрясались, точно цветы под порывами ветра.

По знаку врача все суетившиеся вокруг женщины отступили на шаг, а он, вынув пробку из флакона, принялся водить им под носиком у девушки. Спустя мгновение она замотала головой, стала давиться и кашлять, но доктор Мендес всё держал флакон у её ноздрей, покуда она не села ровнее и зрачки её не приняли нормальное положение. Мири стала испуганно озираться, а потом в её глазах вскипели слёзы.

— О, госпожа! — воскликнула она. — Неужели опять? Со мной опять это случилось?

Дама в голубом приблизилась и нежно погладила девушку по плечу.

— Ничего страшного, Мири! Но я очень за тебя испугалась.

Они говорили со странным акцентом — я уже знал, что на таком испанском языке говорят в Голландии. Тем не менее я всё понимал.

— Мне так стыдно! — Всхлипнув, Мири закрыла лицо руками и вжалась в кресло.

Доктор Мендес потрепал её по плечу и спрятал флакон со снадобьем.

— Могу только снять приступ, — пояснил он даме в голубом. — Ведь у неё падучая^{24}, верно?

— Да, видимо, так. Она громко вскрикивает и падает, а потом начинает извиваться, закатывает глаза, изо рта у неё идёт пена. Бедняжка так страдает...

— Увы, пока мы не знаем способов исцеления от этой болезни. — Доктор вздохнул. — Могу лишь дать некоторые рекомендации. Проследите, чтобы на момент начала приступа она находилась подальше от огня и твердых острых предметов. Иначе при падении может случиться беда. И не тревожьтесь, пожалуйста. Не думаю, что она страдает, пока находится в беспамятстве. Зато потом, придя в себя, она очень горюет, что доставила вам много хлопот.

— Да-да-да, — проговорила Мири сквозь слёзы. — Я для хозяйки такая обуза! А вдруг ей это надоест и... она меня продаст?

Хозяйка принялась её успокаивать.

— Ну что ты, Мири?! — говорила она. — Не надо! Не волнуйся!

Но Мири, моя прекрасная, любимая Мири продолжала безутешно рыдать.

Я возблагодарил судьбу, что она дала мне такого доброго хозяина, как дон Диего. Положение раба меня ничуть не тяготило, я жил счастливо и безмятежно, разве что досадовал, что нельзя заниматься живописью. Но свободные люди тоже испытывают лишения, так устроена жизнь... Однако я заметил, что хозяйка Мири только успокаивает девушку и не обещает не продавать её. Неужели продаст? Бедная Мири!.. И вдруг я испугался уже не за Мири, а за себя. Моё сердце пронзил ужас, который рано или поздно пронзает сердце любого раба. А вдруг меня тоже когда-нибудь продадут?

Я страдал, зная, что вижу Мири в последний раз, поскольку Рубенс со своим кортежем уже готовился отбыть в Италию. Любимая уезжала навеки, но любовь осталась в моей душе. Остался и ужас, который зародился во мне в эту минуту. С тех пор, стоило мне услышать чей-нибудь тонкий серебристый голосок, выводящий певучую мелодию, я вспоминал, с какой тоской и страхом воскликнула Мири: «А вдруг ей это надоест... и она меня продаст?»

Говорят, дети порой просыпаются по ночам в слезах, потому что им приснилось, будто у них умер кто-то из родителей, отец или мать.