У этой девочки не было имени. Вернее, было сразу два. Отец называл ее Мари. Мать — Мэри. Друзья-вундеркинды — победители национального конкурса на лучшее сочинение на тему «Народовластие и будущее» — решили проблему, окрестив ее МэриМари. Но ни эти многообещающие подростки, каждый из которых сделал потом блестящую карьеру, ни все остальные так и не поняли, что у МэриМари не только имя двойное. Что она и в самом деле живет двойной жизнью. В одной своей ипостаси она — блестящая светская леди, занимающая в правительстве пост министра, в другой — преступница, отбывающая тюремный срок за убийство мужа. И все это время она ищет себя и свою любовь.
Я быть не смею и не быть не смею той,
которой не была.
Любовь вообще ничего не может, если не может осуществиться.
Трусы были белые и отличного качества.
Нашедшая его медсестра не удержалась и потрогала их. Она тихонько провела ладонью по трикотажу, и указательный палец уперся в серый ярлычок:
Утро было холодное, и она уже собралась снять пальто, чтобы укрыть мужчину, как вдруг стремительно возник образ: подъезжает «неотложка», собирается толпа, и какая-то тетка — русская, по-видимому, — тянет пальто на себя, заявляя, будто оно — ее. Нет, лишиться пальто она себе позволить не может. Вместо этого она сняла свой клетчатый шарфик и разложила у него на груди. Обмотать получше невозможно — беднягу нельзя поворачивать. Малейшее движение навсегда сделает его калекой. Если уже не сделало.
Она провела ладонью по его руке. Какая волосатая. Он красивый, сразу видно, хотя мышцы так ослабли, что, кажется, вот-вот сами отвалятся от костей. Лицо очень бледное, темные глаза полуоткрыты. Наверное, он в сознании.
— Все будет хорошо, — прошептала она. — Вот увидишь. Только подожди немножко.
Дребезжащий стук. Она подняла глаза на фасад дома. Распахнутая створка окна билась на ветру.
На третью ночь появились сны.
Притом что я не спала. Сидела на стуле для посетителей у постели Сверкера, как вдруг увидела саму себя стоящей под фонарем в больничном парке. Я подняла воротник короткой дубленки и уткнула подбородок в белую овчину. Было очень холодно. Наверное, мое дыхание замерзнет, подумала я, наверное, оно повиснет в воздухе, будто клочок сахарной ваты. И в тот же миг заметила ту, другую. Она бежала ко мне через газон, в легком летнем платье, белом в зеленый горошек, и каблуки ее босоножек оставляли в снегу четырехугольные дырочки. Сперва я ее не узнала, я ведь уже много лет не думала о ней, она существовала лишь где-то на самом краешке сознания, знакомая и сама собой разумеющаяся, как шрамы от детских ссадин, — и заслуживающая внимания не больше, чем они. Ей, наверное, холодно, только и подумала я и поглубже уткнулась подбородком в воротник, она даже без колготок. И в тот же миг она остановилась прямо передо мной, и мы взглянули друг на друга.
— Мари, — сказала я. — Неужели это ты?
В ответ она скорчила гримаску.
— Мэри, — сказала она. — Неужели это я?
— МэриМари, — раздался приглушенный голос. — Может, приляжете?
Медсестра села на корточки перед моим стулом и погладила меня по руке. Молоденькая и белокурая, вся в голубом и белом. Свеженькая как яблочко. Мгновение я смотрела на нее, пока мой язык скользил к передним зубам. Какой-то ворс на них. Когда я в последний раз чистила зубы? Не помню. Давно.
У сестры на груди табличка с именем. Дженнифер. Привет, Дженнифер, подумала я. Сверкеру ты бы понравилась. Жалко, что ему с тобой уже не встретиться. Или наоборот — хорошо. Просто исключительно хорошо — и для тебя, и для меня.
Дженнифер склонила голову набок и попыталась улыбнуться:
— Вам нужно поспать, МэриМари. Если вы тоже заболеете, никому лучше не будет.
Банальность, но в ней, как и в прочих ей подобных, есть доля истины. Если я заболею, никому лучше не будет. С другой стороны, хуже тоже никому не будет. Так что это все равно.
Она подождала ответа несколько секунд, но, не дождавшись, заговорила с веселой решимостью.
— Послушайте, — сказала она. — Тут в отделении у нас и так полно больных, нам лишних не надо… Вот сейчас вы встанете, и я помогу вам лечь на кровать.
Она просунула руку мне под локоть и поставила меня на ноги. От резкого движения замутило, но я не сопротивлялась. Прежде чем высвободиться, я несколько мгновений стояла не шевелясь и зажмурясь, — ждала, когда пол перестанет ходить ходуном. Поддержка мне не нужна. Я сама могу идти. К тому же другая койка недалеко, в двух шагах.
Улегшись, я поняла, до чего же устало тело. Болела спина. В затылке ныло. А все-таки я знала, что уснуть не смогу. И поэтому ухватила Дженнифер за полу халата, когда та собралась набросить на меня желтое вафельное покрывало. Но язык меня не слушался, за последние сутки я могла произнести только одно-единственное слово, а его не хватит, чтобы объяснить: мне нужно что-нибудь, чтобы заснуть. Снотворная таблетка, например. Или пуля в лоб. Но то единственное слово я не смогла удержать, оно выкатилось у меня изо рта, как крохотное яйцо, помимо моей воли:
— Альбатрос?
Страх затрепетал в глазах Дженнифер, но она его мужественно отогнала. Бояться ведь нечего.
