Я так хочу домой…Но на той станции поезда, к сожалению, не останавливаются.Это история взросления – офигения, онемения, озарения, переосмысления – и всего прочего, что может случиться с не слишком умной, не особенно красивой и не отмеченной талантами девочкой, родившейся в конце XX века в небольшом – вымышленно-реальном – поселке городского типа где-то на просторах России.
Нет травинки внизу, у которой бы не было ангела, который бьет ее и заставляет расти.
My name is Lena Popova. I was born on March 14, 1985. I live in posyolok Uritskogo.
Дом наш двухэтажный, длинный, на два подъезда, с угла осыпалась штукатурка и видны ряды красного кирпича, как мышцы под кожей. Над дверью прибит козырек, с которого зимой всегда свисают сосульки-сопельки.
Лестница деревянная, под ней летом прячут велики и тазы, в которых у колонки стирают белье.
Правда, однажды велик нашего соседа Ильки Наппельбаума уперли, хотя он и старый был очень (велик, не Илька, хотя Илька тоже немолодой). Наверно, велик угнали на ту сторону, за железную дорогу. У нас бы он попался на глаза. Тут все друг друга знают: и люди, и велики.
В подъезде живут кошки, несколько, все родственницы. Наши люди оставляют им еду в мисочках, но кошки дикие, на руки не идут. Я помню нескольких сереньких, как пыль, и одну черную с желтыми глазами.
Сестре они нравились. Она бегала за ними, пыталась поймать. Сестра была такая неуклюжая, пухлая, колготки на попе все время отвисали, как будто она обкакалась. И ремешки на сандаликах всегда затянуты недостаточно туго (не знаю почему, я старалась), так что обувка могла слететь с ноги. Сестра бегала не так, как взрослые, а вразвалочку, труся попой, очень смешно – но быстро. А я ее ловила. Кошки прятались где-то наверху, может на чердаке. Она бежала за ними по ступеням лестницы, а я мчалась за ней, ловила, хватала – она была тяжеленькая – и тащила домой… а сестра ревмя ревела, потому что ей не дали поймать котика. Мне казалось, кошки смеялись над ней, глядя откуда-то из темноты светящимися круглыми глазами.
Из садика сестру забирала я. Обычно самым сложным было натянуть на нее колготы, потому что я, как и она, не могла понять, где зад, а где перед. Но если пятки оказывались на месте носков, начинался рев: мировая гармония нарушена. Пуговицы на кофточке ей нравилось застегивать самой. Медленно-медленно, непослушными пухлыми пальчиками. Пыхтя, как будто тащит мешок с мукой. Я переминалась с ноги на ногу – сколько еще ждать. Но если начать помогать – снова примется реветь. Шубу (из искусственного жесткого меха, раскрашенного под леопард, который папа называл «леопёрд») она милостиво позволяла на себя надеть. И шапку. Мне всегда нравилось, как сестра запрокидывает голову, чтоб я завязала тесемки. Хоть в чем-то слушается.
Я вела ее за руку, мы шли по улице, общаясь друг с другом и с грязью под ногами.
Сестра рассказывала мне про садик. У нее в словах все путалось, а может, я не так ее понимала.
– Мы игали… пеканка с гоошиком… исовали зайку… я спю, а они уууу…
– На чупик!
Чупики мы любили больше всех конфет – их хватало надолго. Если удавалось сходить в магазин и «забыть» отдать маме сдачу, я покупала нам с сестрой чупики.
– Вкусно?
– Угу.
– А вкус какой?
– Угу.
– Клубничка?
– Угу.
– А может, малинка?
– Угу.
– Собачья какашка?
– Угу.
Ну все, от сладкого у нее всегда так: мозги, которых и так немного, вырубаются.
Возле дома во дворе есть качели и песочница, но зимой дети в ней не играют, и это просто кошачий туалет.
Еще у нас посреди двора будка трансформаторная, а жильцы из дома напротив протянули к ней веревку, на которой сушат белье. Возле дома растет дерево. Я не знаю его по имени-отчеству, просто дерево. На нем сидит слон. Слона, видимо, кто-то выбросил из окна, не знаю, как он там оказался. Он вымок под дождем, уши и хобот поникли. Мне жалко слона, но я не смогу снять его.
Сестра всякий раз обращает на него внимание.
– У-гу! – кричит она, не доставая изо рта чупа-чупс.
– Слоник, – говорю я. – Слоник на дереве. Ему грустно.
Может, теперь она до конца жизни будет думать, что слоны живут на деревьях. Может, она до конца жизни будет жалеть всех, кто мокнет под дождем и грустит. Никогда не знаешь наверняка.
– Хочешь покататься?
Качели мокрые, но она в шубе, не почувствует.
Раскачиваю ее, качели поскрипывают. Железо мокрое, рука скользит.
– Взмыва-а-а-ая выше ели, не ведая преград…
Я пою во весь голос, от холода в горле больно, но я все равно ору.
Сестра подпевает. Чтобы она не повторила ошибку вороны из басни, я забрала у нее чупик и держу в свободной руке.
Мимо идут соседи. Кто-то – на колонку за водой, кто-то в магазин. Всем я кричу:
– Здравствуйте!
Мне нравится это слово. Оно звонкое, как наш большой железный будильник.
Со мной здороваются, кивают. Вот мимо проходит Тень – так я ее назвала за то, что она всегда молчит и одевается в темное. Про нее я ничего не знаю, но немножко ее боюсь. Вечером она всегда куда-то уходит, я часто ее вижу.
– Еще, еще!
Я катаю сестру до тех пор, пока не устают руки. Потом спускаю ее на землю. Сама того не заметив, сую себе в рот ее чупа-чупс. Но малая уже забыла, что это ее конфета: она видит кошку:
– Котя!
