Я зевнул и потер глаза. Дотронулся большим и указательным пальцем до верхней части носа — так обычно делают, когда начинает болеть голова.
— Ты не возражаешь, если я немного вздремну? —сказал я.
Он обхватил лицо своими ладонями с длинными пальцами.
— Какая потеря времени, — сказал он, будто обращаясь к невидимой третьей стороне.
— Послушай, Раф, я знаю, что все это ужасно важно, и в особенности все остальное, но, если я сейчас немного не посплю, завтра от меня не будет совершенно никакой пользы. Я подумал, мы могли бы полетать завтра с парашютами над морем.
Он как-то напряженно смотрел на меня в течение нескольких секунд. Солнце уже полностью вошло в свои права, и мне определенно захотелось уйти в дом. Его лицо было исполнено печали и жажды чего-то. От этого я почувствовал себя нехорошо.
Он резко задвигал челюстью, выражая тем самым свои эмоции, а затем сказал: «Пойдем, я покажу тебе твою комнату».
Когда я проснулся, было темно. Сон о пламени, воспоминания о первом сильном огне ада. Бормоча что-то, я проснулся в холодном поту Я лежал на животе и напускал слюней на подушку. Рядом с кроватью лежала раскрытая книга, а в ней была записка, написанная отвратительным почерком:
Дорогой Л.,
надеюсь, что ты хорошо выспался. Мне пришлось отлучиться в Специс для встречи с одним из моих менеджеров. Вернусь вечером около девяти. Все, что тебе понадобится, в твоем распоряжении. Знаю, вчера ты был расстроен, но я хочу, чтобы ты знал, как мне приятно видеть тебя снова после стольких лет. Пожалуйста, не поступай опрометчиво, нам еще предстоит о многом поговорить.
Я чувствовал себя ужасно. Узо высадило свой рвущийся в бой десант прямо ко мне в череп, здесь он и встал биваком. Книга, разумеется, была выбрана не случайно. «Дуинские элегии» Рильке150. Какое-то чувство говорило мне, что воплотившийся в человеческий облик Рафаил выберет именно такой стиль поведения. Заметки, греческие острова, поэзия. Вы-то меня знаете. Пришлось почитать священные стишки:
Ой, извините. Имеется в виду:
Восславь Мир этот, Ангел: не какой-то невыразимый метафизический мир; его не поразят совершенные ощущения... В этом космосе вы недавно, а он чувствует глубже... так покажите ему нечто простое. Что-то несложное, что создавалось не одним поколением; что-то близкое к нам, что-то рядом живущее подле руки или глаза. Расскажи ему о вещах. И он удивится...
Выругавшись, я швырнул книгу в стену. И вот наступил момент — осмелюсь сказать, что вы с подобными моментами знакомы не понаслышке, — когда каждая деталь ситуации, в которой я находился, присоединялась к другим, и из них складывался огромный, внезапно ощущаемый призрак гнетущего сознания, и каждое последующее мгновение становилось для меня все невыносимее. Стоны и тошнота буквально раздирали меня на части, тогда, намереваясь покончить с этим нелепым кошмаром раз и навсегда, я попытался вырваться из тела, сон которого был нарушен, и вернуться в знакомые — пусть даже огненные — места, где, по крайней мере, что-то имело смысл, пусть тягостный.
Даже в самый мучительный момент лихорадки я знал, что это будет болезненно. Я знал, что меня
Но — о, геенна огненная! — я не был готов к тому, что меня ожидало. Как все могло быть настолько плохо? Как я вообще мог существовать в таком горниле бешенства и боли все эти, блин, годы? Просто невозможно поверить. Впервые за все время я совершенно ясно представил себе, сколько долгих мучительных лет мне понадобится, чтобы снова привыкнуть к этой муке. И мой дух корчился от боли в поисках воды.
Это было отвратительно. Я к этому не был готов. Мне понадобится больше времени, чем я рассчитывал. Может быть, разомнусь, используя агрегат Ганна как источник физической боли. Похожу по горячим углям. Посещу стоматолога-любителя. Устрою себе электрический стул. Приму кислотную ванну. Хоть что-то должно же вернуть меня в форму. О том, чтобы покинуть остров прямо сейчас в своей бестелесной оболочке, вопрос даже не стоял. Представляете, я заявляюсь перед братвой в таком состоянии. Боже мой, меня же просто засмеют. Могу себе только представить, как бы поиздевался над этим Астарот.
Рафаил нашел меня в кино под открытым небом. «Список Шиндлера»151. Не то чтобы я обращал внимание на звуки или образы. Просто это было как раз то, что мне нужно: темнота и молчаливое присутствие плоти и крови других. Он пришел почти к концу, господин Мандрос, Тассо, покровитель музея и владелец ресторанов греческой кухни. Какая-то местная жирная мамаша с огромной копной темных волос прогнала своего мальца, чтобы освободить для него место. Ему здесь нравилось, его уважали. Такова жизнь. Я знал, почему он прибыл сюда. Много тысячелетий назад он не мог последовать за мной в ад, но он последовал с благословения Старика за мной на землю.
