Но даже после того как я вышел, положение мое было аховым. Полдюжины чуланов и гардеробных, и вот, когда мой анус уже вовсю отплясывает модный шимми под ритмы карибской сальсы, я наконец-то обнаруживаю дверь, которая открывает моим глазам всепрощающую белизну ванной комнаты; здесь, разрешив конфликт с неожиданно отказывающимся расстегнуться ремнем брюк, я приземляюсь на толчок.
Гримасы, которые вы знаете по мультфильмам, сменяли друг друга в сопровождении бурного оооханья и аааханья. Я узнал, что такое холодный пот, слезы, дрожь, стиснутые зубы и целая палитра звуков, используемая престарелым пародистом, изображающим животных. Картина, открывшаяся вашим глазам, доставила бы вам настоящее удовольствие: сопение, кряхтение, ложный финал, тройная концовка и, наконец, блаженное облегчение, но и оно не смогло противостоять хулиганским выходкам кишечника. Да уж, выглядел я просто смешно: ни дать ни взять подавленная и раздосадованная обезьяна, но не в этом дело. Я сам на это согласился. «Поступай со своим телом так, как ты хотел бы, чтобы оно поступало с тобой». Вполне справедливо. Но меня беспокоило чувство... то ли... Нечто странное, меня все не покидало подозрение, что за мной кто-то постоянно наблюдает. Одевшись, я облокачиваюсь на раковину и с непокорным раскаянием не могу оторвать взгляд от отражения собственной оболочки. «Может быть, здесь повсюду скрытые камеры», — думаю я, но, даже думая об этом, я знаю, что занимаюсь самообманом. Говоря о наблюдении со стороны, я имею в виду совсем не то, о чем могли подумать вы: «Вы недавно, поэтому вы не знаете...»
Застегивая свой костюм от Гуччи, я вижу в зеркале, или мне так кажется, как от присутствия поблизости какой-то бестелесной субстанции меня охватывает дрожь, начинает шатать, то тут, то там появляется либо опухоль, либо синяк.
В ванной комнате никого нет, кроме меня и воняющих радиоактивных осадков из моей термоядерной задницы. Скажете, что у меня слишком богатое воображение, но я уверен, что слышу шуршание...
— Очень смешно, — говорю я вслух, возвращаясь к зеркалу, кранам и мылу «Камей», — просто уржаться.
Английский поэт (чье издательство недавно приобрел «Кудесник топора», чтобы публиковать свою кудесничью поэзию) обеспокоен. Его мучает мысль о том, какие ужасные поступки он мог бы совершить в гипотетических ситуациях карт-бланша.
— Но если есть выбор между тем, чтобы пытать какого-нибудь негодяя, потому что вам приказывают, — говорит Трент Бинток по моему возвращении, — я имею в виду, если вас подвергнут пыткам в случае вашего отказа... — Произнося это, он с большим удовольствием, улыбаясь, скрежещет зубами, полагая, что это создает более «драматическую дилемму».
— Нет, нет, — говорит поэт. — Это ситуация, когда находишься под полным контролем. Ведь ты представляешь собой лагерное начальство, понимаете?
— Но я-то уж точно не буду представлять лагерное начальство, — говорит Лайзетт.
Она не шутит и не лжет. Она будет слишком занята рекламированием правительства. Она будет слишком занята обеспечением политической поддержки со стороны привлекательных теннисисток с мировыми именами.
— Но как можно утверждать, что никогда не будешь комендантом лагеря? — хочет знать широко улыбающийся Трент, получив трубку. — Откуда такая уверенность?..
— Потому что я присоединюсь к любой группе, которая выступит против той, где будет хоть что-то похожее на лагерное начальство, — перебивая, неискренне говорит Джек. — Потому что я свалю из этой долбаной страны.
«А я нет», — думает честный перед самим собой английский поэт, опрокидывая еще одну рюмку водки со льдом.
— Вам дана власть, вы это понимаете? — говорит Тодд Арбатнот, специалист по связям из Вашингтона. — Если вам дана правильная система координат... Власть сверху и закрытый коллектив, в котором вы и должны осуществлять свою власть...
— Это как тест электрошоком, проведенный Милгремом, — говорит Джек.
Трент Бинток, глубоко вдохнув, радостно улыбается и с шумом распечатывает новую пачку «Мальборо Лайте».
— Кто этот Милгрем? — говорит он голосом человека, вдохнувшего гелий.
— В начале шестидесятых, — подхватывает Тодд, — в Нью-Хейвене Стенли Милгрем проводил эксперимент, целью которого было выяснить готовность человека выполнять приказы, даже если они вызывали страдания других людей.
«Я не знаю, кем был этот придурок Милгрем, — размышляет английский поэт, — но я знаю, как выйти из этого дурацкого эксперимента...»
Я же тихо сижу в сторонке, пытаясь утихомирить не испорченный кишечник и травмированный анус, а поруганное чувство уважения к сопернику...
