Я - моя собственная жена полностью

Клиф Туимбли. Клив Туимбли, Лондон. Вы в курсе, что тот самый человек, который присудил Вам медаль сегодня заявил, я цитирую «Всякий раз, когда Шарлотта фон Мальсдорф открывает свой рот, она лжет».

(Шарлотта делает паузу, она потрясена, так как более привыкла к обожанию, чем к такого рода критике. Она разворачивается к толпе, и говорит со спокойной уверенностью)

Шарлотта. Когда мне было почти сорок лет, моя мама стирала, понимаете? Она взяла мои чулки и подвязки и обернулась ко мне, она спросила «Лотхен, может, хватит играть и наряжаться. Ты уже взрослый мужчина. Когда же ты женишься»?

(Она широко открывает глаза и глядит на толпу, на каждого.)

И я ответила ей «Никогда, моя дорогая мамочка. Ich bin meine eigene Frau. Я своя собственная жена»

(Психиатр выходит вперед, чтобы дать заключение специалиста.)

Дитер Йоргенсен. Дитер Йоргенсен, психиатр, Бонн. Самый скандально известный трансвестит в Берлине ни конченый рецидивист, ни Макиавелли, она на самом деле душевно больной человек. Шарлотта фон Мальсдорф страдает аутизмом. Обратите внимание на ее манеру говорить: с повторами, оговорками, недомолвками, это больше похоже не на попытку общения, а на способ упорядочить внутренний хаос. Такое происходит со взрослыми людьми, страдающими аутизмом. Повторение, смягчают боль. Ее рассказы — это не ложь как таковая; это самолечение.

(Мы застаем Дуга посреди страстного спора с Джоном Марксом)

Дуг. Итак, что мы имеем в остатке? Обувную коробку, полную кассет. Я записывал все наши разговоры с Die Transvestiten. Океан болтовни.

Джон. Я повторяю, ты смотришь на поверхность, для тебя все либо черное, либо белое. Эти газетные статьи, досье…

Дуг. Но я должен ей верить так же, как она верит в свои истории. Я должен верить, что много лет назад, в спальне, ее добрая тетя дала смущенному племяннику книгу и благословила. Что маленький мальчик- в мамином платье- спасся от армии. Что Лотар Берфельд проложил свою дорогу между двумя самыми страшными режимами Западного мира: режимом нацистов и режимом штази. Я должен поверить, что это — правда. Что такое на самом деле могло случиться.

Джон. Что же ты будешь делать?

Дуг. Понятия не имею. Я растерян, я решительно не понимаю, что нужно выбросить, а что оставить.

(Внезапно, как воспоминание из прошлого, возникает идея. Он вспомнил что-то, что происходило раньше)

(Дуг оборачивается к Шарлотте, и задает ей вопрос)

Шарлотта, что Вы делаете, когда вещи теряют свой блеск?

Вы когда-нибудь красили или покрывали их новым лаком?

Шарлотта. Я не склеиваю кусочки. Нет. Diese alte Anrichte? Поверхность такая же древняя, как и сам предмет. Она тоже старинная.

(Шарлотта подходит к миниатюрному музею; она берет в руки большую, покрытую вельветом коробку. Она достает маленький рояльчик.)

Царапины и щербинки. Облупившаяся краска. Трещины.

(Она кладет осторожно его в коробочку. Берет маленький буфет.)

Поломанная балюстрада, сломанная дверца. Все это говорит о прошлом. И поэтому, Вы должны оставить все, как есть.

(Она бережно кладет буфет в коробочку. Берет маленькую софу; кукольный стульчик.)

Этой мебели уже больше ста лет. Люди сидели на ней, спали, писали письма, ели.

Люди пытались сжечь все это. Во времена нацистов, во время штази.

(Бюст Кайзера Вильгельма 2-го).

И все еще они живы. Это не бутафория. Всем этим пользовались.

(Дуг берет старый фонограф)

Дуг. Может ли вещь стать настолько старой, настолько поломанной, что вы ее выбросите?

(Она забирает фонограф у него из рук и осторожно кладет в коробку.)

Шарлотта. Nein. Вы обязаны сохранить все. И Вы обязаны показать это- auf Enlisch, как говорится, — «живьем.»

Она закрывает крышку коробки, заканчивая.

Это же свидетельства. Свидетельства жизни.