— Я передал Дзалумме деньги на покупку новой мебели и всего прочего, что потерял ваш отец во время бунта. Мне не хотелось показаться самонадеянным, поэтому я не посмел выбрать все сам, вы лучше знаете вкусы отца. — Он помолчал. — С прискорбием сообщаю, что граф Джованни Пико недавно скончался. Понимаю, это тяжелая новость для мессера Антонио. Возможно, будет лучше подождать, пока он поправится, а потом уже сообщить ему.
Я кивнула, а, взглянув ему в лицо, в светло-голубые глаза, увидела нечто очень похожее на любовь и желание доставить удовольствие. Но это были глаза не Джулиано, и разница заставила меня испытать горечь. Любое напоминание о Лоренцо, или Козимо, или о чем-то, пусть даже отдаленно относящемся к семейству Медичи, обжигало мне сердце.
Когда однажды Лоретта небрежно заметила, что король Карл потребовал вернуть к власти Пьеро де Медичи, я набросилась на нее как фурия и приказала немедленно выйти из комнаты. На следующий день, проведя бессонную ночь от услышанного, я извинилась перед девушкой и попросила рассказать, если ей известно, еще что-нибудь.
— Синьория и слышать об этом не захотела, — сообщила служанка. — Савонарола отправился к Карлу и заявил королю, что Бог его покарает, если он заставит Медичи вернуться.
Прошли две недели. Карл со своим войском совсем распоясался. Флорентийцы больше не относились к ним как к героям и начали испытывать раздражение, как от досаждающего неудобства.
Двадцать седьмого ноября, через восемнадцать дней после того, как я стала женой Джулиано, Савонарола вновь отправился к королю Карлу. На этот раз он сказал монарху, что Всевышний потребовал увести из Флоренции французскую армию, иначе король рискует испытать на себе божественный гнев. И Карл, глупый Карл, поверил ему.
На следующий день французы ушли.
Настал декабрь. Отец достаточно окреп, чтобы покинуть постель, хотя, узнав о смерти Джованни Пико, замкнулся и ходил мрачнее тучи. Даже визиты мессера Франческо, приходившего обсуждать приготовления к нашей свадьбе в июне, не могли его приободрить.
Теперь настал мой черед заболеть.
Поначалу я думала, что это от горя: сердечная боль так или иначе должна была сказаться. У меня начали опухать ноги, временами от малейшего физического усилия мне не хватало воздуха, хотелось лечь и не шевелиться. Часто ныла грудь. С каждым днем у меня нарастало отвращение к еде, в конце концов я вообще перестала появляться на кухне.
Однажды вечером, отказавшись от ужина, я поднялась к себе, легла на кровать и закуталась в меха, так как холод той зимой был особенно пронзительный. Дзалумма принесла мне наверх одно из моих любимых блюд: перепелку, поджаренную с луком и листьями шалфея. Для особого шику она добавила несколько теплых тушеных фиг.
Я села в кровати, и она протянула мне поднос. Я взглянула на маленькую птичку с хрустящей поджаристой корочкой и сочную внутри. От нее поднимался пар вместе с резким запахом шалфея… И я вскочила с кровати, почувствовав внезапный приступ сильнейшей тошноты, чего раньше со мной не случалось.
Дзалумма быстро отошла в сторону, но я не успела добежать до миски. Запах дыма и дров, горящих в камине, смешался с запахом жареной птицы; я рухнула на колени, и меня вывернуло. К счастью, в тот день я только выпила немного воды и съела кусок хлеба.
Пока я сидела на корточках у стены, закрыв глаза, задыхаясь и дрожа, рабыня быстро вынесла поднос из комнаты. Через мгновение она вернулась, вытерла пол и прижала к моему лбу мокрую тряпицу.
Когда я, в конце концов, открыла глаза и, отобрав у нее тряпку, вытерла себе лицо, Дзалумма решительно поинтересовалась:
— Когда у тебя в последний раз были месячные? — Я заморгала, ничего не понимая. Но она смотрела на меня очень серьезно и даже строго.
— Две недели… — начала я и, не договорив, разрыдалась.
— Тише, тише. — Она обняла меня рукой за плечи. — Тогда тебе нечего бояться. Ты просто слишком горевала, а тошнило тебя от голода…
— Позволь, я закончу. — Я с трудом говорила, запинаясь на каждом слове. — Две недели… до свадьбы.
— Вот как.
У меня слезы струились в три ручья, а Дзалумма что-то быстро подсчитывала в уме. Была середина декабря, а замуж за Джулиано я вышла девятого ноября.
Пять недель.
— Ты беременна, — без тени сомнения заявила она. Мы молча уставились друг на друга.
У меня вдруг вырвался смешок, а Дзалумма взяла меня за руку и улыбнулась.
Я перестала смеяться так же неожиданно, отвернулась и печально посмотрела на огонь.
— Я хочу навестить маму, — сказала я.
Два дня спустя Дзалумма как следует укутала меня, чтобы я не замерзла. С разрешения отца мы с ней поехали на церковное кладбище Санто-Спирито. Несколько дней мне нездоровилось, а то мы пошли бы пешком.
Возница остался ждать нас в притворе, а мы прошли на кладбище. От холодного ветра щипало нос, слезились глаза; у Дзалуммы порозовел кончик носа. Мы обе набросили капюшоны новых накидок, приобретенных благодаря мессеру Франческо.
Мы шли к могиле мамы, и у нас под ногами хрустели замерзшие листья и трава.
