Прячась в тени, я наблюдала за незнакомцем, стоявшим перед письменным столом, на который он поставил горящую лампу, заимствованную из спальни мужа. Один из ящиков стола был выдвинут, рядом лежал ключ; незнакомец развернул какой-то лист бумаги и, хмурясь, молча шевелил губами, вчитываясь в содержание. Это был красивый юноша с большим прямым носом и острым взглядом темных глаз, обрамленных черными как уголь ресницами; на его лицо правильной формы падали темно-каштановые кудри. Одет он был как ремесленник: серая туника почти до колен закрывала черные рейтузы в заплатах. Если бы он стянул какие-то драгоценности мужа, наше золото, или серебро, или вообще хоть что-нибудь ценное, я бы сразу позвала слуг. Но его интересовало только то, что он сейчас читал.
Меня он заметил, только когда я вышла из темноты и решительно спросила:
— Что ты делаешь?
Он удивленно вскинул голову, а когда обернулся, чтобы взглянуть на меня, листок выскользнул из его пальцев. Я каким-то чудом изловчилась и поймала листок на лету, прежде чем он упал.
Незнакомец шагнул ко мне, словно собираясь отобрать бумагу, но я грозно подняла кочергу. Увидев, чем я вооружена, он широко заулыбался. Это была плотоядная и в то же время веселая улыбка. Как и я, он ничего не боялся. И, как и я, он понимал, что ему лишь нужно отойти назад на несколько шагов, чтобы дотянуться до кочерги, стоявшей рядом с нетопленым камином. Бросив быстрый взгляд на нее, он отказался от идеи.
— Монна Лиза. — Он заговорил как человек, слегка перепуганный неожиданной встречей со старым знакомым, которого никак не ожидал здесь увидеть. С виду он походил на бедняка, нанявшегося в ученики, а речь у него была как у торговца.
— Кто ты такой? — продолжала я допрос.
— Я сам дьявол.
Его улыбка не дрогнула, взгляд был дерзкий и удивленный, словно это не он, а я вторглась в чужой дом. Это был наглый и обаятельный преступник.
— Откуда ты знаешь мое имя?
— Скоро должен вернуться ваш муж. Вам не кажется, что мне следует уйти? Иначе нам обоим несдобровать. Что, если вас застанут в ночной рубашке с молодым человеком — не слишком ли рано? — Он перевел взгляд на кочергу, решил, что я не воспользуюсь ею, и потянулся к листку бумаги в моей руке. — Вы неудачное время выбрали. Если бы я только мог еще раз взглянуть на это письмо — прошу вас, одну минуту, не больше, — я бы с радостью вам его вернул и был таков. А вы сделаете вид, что никогда меня не видели…
Его пальцы уже коснулись бумаги. Еще мгновение — и он бы ее забрал. И тут я решилась.
— На помощь! — закричала я. — Грабят! Грабят! — Он еще шире заулыбался, обнажив белые зубы с небольшой щербинкой посредине. Он даже не попытался, как я ожидала, еще раз попробовать схватить письмо; его глаза засияли, словно в знак одобрения моей тактики.
Я снова закричала.
— В таком случае я попрощаюсь, — сказал он и метнулся вниз по лестнице. Я последовала за ним, насколько могла быстро, и успела увидеть, как он распахнул двери парадного входа и, бросив их открытыми, умчался в темноту. Мне только и оставалось, что смотреть ему вслед, как он несется по дорожке, вымощенной плитняком.
Я терзалась недоумением и любопытством. Тут послышались голоса Клаудио и Агриппины, тогда я сложила бумагу и сунула под мышку, где ее целиком спрятали складки ночной сорочки. Когда появились слуги, запыхавшиеся и перепуганные, я сказала:
— Должно быть, мне что-то приснилось. Я подумала, что кто-то забрался в дом… Но никого не оказалось.
Они ушли к себе, покачивая головами; Клаудио ворчал что-то насчет беременных женщин.
Как только они ушли, я вернулась в кабинет Франческо и поднесла бумагу к лампе. Оказалось, что это письмо, сложенное втрое, со сломанной восковой печатью. Почерк был с сильным наклоном вправо, буквы довольно толстые — видно, тот, кто его писал, сильно нажимал на перо. Бумага была истерта, словно проделала долгий путь.
«Серые». Так называли сторонников Медичи, людей старшего поколения и хорошего достатка. Я слышала эту кличку из уст моего мужа да и отца тоже.
