Я, Мона Лиза полностью

я искренне разочарован, что Ваш отец до сих пор не ответил на наше послание с просьбой позволить Вам посетить Кастелло вместе с нами. Мне остается только предполагать, что это не простое упущение с его стороны, а молчаливый отказ.

Простите, что не написал Вам раньше. Отец так серьезно болен, что надежда начинает меня оставлять. Прописанные лекарями драгоценные камни, растворенные в вине, оказались бесполезными. Я не беспокоил отца по причине его плохого самочувствия, однако переговорил с моим старшим братом, Пьеро, и он согласился написать от моего имени второе письмо мессеру Антонио. Он спросит у Вашего отца, если тот счел визит в Кастелло неподобающим, нельзя ли мне навестить Вас в Вашем доме — разумеется, в присутствии Вашего отца и моего брата.

Если и на это последует отказ, то я должен спросить: нет ли в городе такого места, где мы могли бы случайно встретиться?

Прошу простить мою дерзость. Это из-за отчаянного желания снова увидеть Вас я стал таким.

Остаюсь Вашим преданным слугой,

Джулиано де Медичи».

Письмо еще долго лежало у меня на коленях, пока я сидела и думала.

Самое подходящее место — рынок. Я часто туда ходила, поэтому очередной поход никому не покажется странным. И все же я могла случайно столкнуться там с соседкой, или другом семьи, или женой какого-нибудь отцовского знакомого. Это было место людное — но недостаточно людное, чтобы скрыться от острого взгляда нашего возницы, и там я рисковала встретить знакомых. Свидание сына Медичи с юной особой наверняка не останется незамеченным. А больше я никуда не ездила. Если я вдруг сверну с привычного маршрута, возница, конечно, сразу доложит отцу.

Рядом стояла Дзалумма, умирая от любопытства. Положение, однако, заставляло ее молча ждать, пока я поделюсь с ней содержанием письма, если вообще захочу поделиться.

— Как скоро, — наконец поинтересовалась я, — Джулиано получит ответ?

— К завтрашнему дню.

Дзалумма улыбнулась, словно мы были с ней в сговоре. О моем визите во дворец Медичи она знала в подробностях: о доброте Лоренцо и его болезни, о дерзком поступке молодого Джулиано, о благородстве и красоте Леонардо. Она, как и я, понимала невозможность моего союза с Джулиано, и все же, я думаю, в глубине души с удовольствием о нем мечтала. Наверное, она тоже была одержима несбыточной надеждой, что невозможное иногда все-таки случается.

— Принеси мне перо и бумагу, — сказала я, а когда все было доставлено, написала ответ. Сложив и запечатав письмо, я передала его Дзалумме.

Потом я поднялась, сняла с двери засов и пошла вниз искать отца.

Отец обнял меня, когда услышал, что я согласна посетить с ним мессу.

— Два дня, — сказала я. — Дай мне лишь два дня, чтобы помолиться и подготовить душу, а потом я поеду с тобой.

Он с радостью разрешил.

На следующий день, как и обещала Дзалумма, мое письмо попало в руки Джулиано. Он заставил посыльного подождать и сразу написал ответ. Вечером, запершись у себя в спальне, я читала и перечитывала его письмо, пока Дзалумма в конце концов не заставила меня задуть свечу.

Хотя, накануне не переставая, лил дождь, вечер следующего дня был прекрасен, как только бывают, прекрасны вечера в начале апреля. Когда мы подъезжали к церкви Сан-Лоренцо, солнце светило почти над горизонтом и прохладный ветер рассеивал его тепло.

Отец не преувеличивал, когда рассказывал, какие толпы собираются послушать проповеди монаха. Люди стояли на ступенях церкви и даже на площади, но в настроении собравшихся не чувствовалось ни оживления, ни взволнованности, ни радости. Толпа была тихая, как на похоронах, лишь изредка кто-то вздыхал и едва слышно принимался бормотать молитву. Все оделись строго и неброско, даже среди женщин не нашлось ни одной модницы, привлекавшей взгляд ярким нарядом, блеском драгоценностей и золота. Словно слетелась огромная стая усмиренных воронов.

Мы не смогли бы пробраться сквозь толпу в собор. На секунду я даже похолодела от страха: неужели отец собирается остаться здесь, на площади? Если так, все потеряно…