— Игорь, я не понимаю. — Я медленно встаю и пораженно смотрю на него.
— Чего ты не поняла?! — вскакивает он на ноги и размахивает руками. — Это из-за тебя всё случилось. Посмотри на себя. Алекс, что с тобой стало? Снова пьяна. Ты еле на ногах держишься. Ко всему прочему звонишь Андрею, почему ты мне не позвонила?!
Выслушивать все эти слова от Игоря — значит медленно умирать. Это сейчас и происходит у меня внутри. Каждая клеточка, как догорающая свеча, гаснет одна за другой.
— Игорь, я не могла до тебя дозвониться, — оправдываюсь я, кусая соленые губы. Может, он забыл телефон дома?
— Я не хочу тебя видеть, уходи, — уже спокойно говорит он и отворачивается от меня.
Медленно пячусь назад, пока кто-то не хватает меня сзади и не говорит ласковым маминым голосом:
— Дорогая, ему нужно время. Он сейчас не в себе. Ты должна это понимать…
Что она говорит дальше, я практически не слышу. В ступоре смотрю на её шевелящиеся красные губы. Она успокаивает меня, гладит по голове, заглядывает в мои пустые глаза. Но мне это не нужно.
Он винит меня. Игорь во всем обвиняет меня. А я… я виновата? Если бы Андрей не поехал за мной, был бы сейчас жив, верно?.. Голова кружится от множества царапающих меня изнутри вопросов, на которые сама я не в состоянии ответить.
— Мам, я виновата, да? — судорожно вцепившись в ее руку, спрашиваю я.
— Нет, конечно, ты не виновата, — теплая, слабая улыбка.
— Тогда почему он так сказал?
— Потому что ему сейчас больно, — мягко объясняет мама, словно маленькой девочке. — Он не хочет ни с кем разговаривать. Игорь ни в коем случае не винит тебя, дорогая.
— Мама, я не глухая, тебе ясно?! Я сама слышала, как он это сказал.
Отмахиваюсь от её рук, намеревающихся в очередной раз приласкать меня, и в сопровождении безжизненной тени, нависшей надо мной, ухожу прочь.
Выбегаю на улицу. Долгое время стою, терзая себя тридцатиградусным морозом и роняя слезы. Горячие капли прожигают тонкий слой снега и оставляют дыры. До самого черного асфальта. Судорожно втягиваю ртом холодный воздух и отмираю, бреду по снегу, не разбирая дороги.
Кровь на руках…
Что это значит?
А значит это, сердце в муках,
Дрожа, в твоей пульсирует ладони;
Алые роняет капли на асфальт.
Глава 32. В аду.
31 декабря 2019.
Вторник.
Как считаете, нормально — провести новогодние праздники, лежа в собственной кровати с температурой под сорок? Если вспомнить, чем обернулся для меня прошлый праздник, то пусть лучше так, в лихорадочном бреду. Чтобы забыть душераздирающий ад, случившийся со мной — со всеми — в ту злополучную ночь. Чтобы ничего не чувствовать. Чтобы не болело внутри. Чтобы не горело…
Я сильно заболела после бесцельной прогулки в ту ночь, и уже неделю как валяюсь в постели. Попытки мамы уговорить меня поехать в больницу заканчиваются истеричным взрывом и подушкой, летящей в дверь. И как я умудрялась делать это, находясь в полном бессилии? Не понимаю.
Сегодня мне полегчало, но от этого не легче. Воспоминания как по цепочке возвращаются ко мне и заставляют вновь и вновь прокручивать события недельной давности. Они больно ударяют в сердце, с каждым разом всё с большей силой.
Вечер. В дверях появляется мама. Молча садится на диван, потом очень осторожно дотрагивается до моего плеча, боясь вызвать очередной приступ истерии.
— Алекс, милая, как ты себя чувствуешь?
— Не знаю, — честно отвечаю я.
Внутри пустота какая-то. Затишье перед бурей?
— У тебя появляется румянец на щеках — хороший признак, — замечает она, ласково улыбнувшись.
— Пусть не появляется, я не хочу.
Я слышу ее громкий вздох, ощущаю горечь.
— Какая-то ты… отстраненная. Алекс, нужно возвращаться к жизни.
Никак не реагирую на её слова. Тогда она продолжает:
— Не хочешь узнать, как прошли похороны?
Она была там. Без меня.
— Они были три дня назад, — говорю я безжизненным голосом.
— Да, но мы ведь так и не поговорили об этом.
— Не поговорили, — неосознанно вторю я.
— Да и ты страшно болела, — горько вздыхает она. — Не хочешь узнать, как там Игорь?
— Игорь? — встрепенувшись, переспрашиваю я.
— Да, как он, тебе не интересно?
Приподнимаюсь и сажусь в постели, поправляю растрепанные волосы.
— Он… он спрашивал обо мне?
Мама на миг опускает глаза, но этого достаточно, чтобы понять, что… он не спрашивал обо мне, а значит — не хочет меня видеть. Всё еще. Слезы буйно рвутся наружу, но я запрещаю им течь.
Она поднимает сочувственный взгляд и говорит:
— Алекс, он потерял семью. Андрей был его единственным родным человеком, а теперь… у Игоря никого не осталось.
— У него есть я, — возражаю я.
— Да, ты права. У него есть ты. Но ты должна понимать, что боль от потери близкого человека так просто не проходит. К тому же, как я поняла, сестра Игоря перед смертью поручила Андрея ему, чтоб он позаботился о нем.
Если я сейчас открою рот и заговорю, то из глаз рекой хлынут слезы. Не знаю, как они взаимосвязаны, но это так. Поэтому просто беззвучно киваю, больно кусая изнутри слизистую щеки.
— Алекс, он чувствует вину. Он корит себя за то, что не смог уберечь родного племянника, думает, что…
