Есть еще один фактор, почему мне придется взяться за это дело, — с бабушкиными сережками расставаться совсем не хочется, особенно отдать их ни за что Говоруну. Только не это! Хотя и придется, если смотреть правде в глаза, что делать порой не всегда приятно.
Вопрос номер один: с чего начать? Ответ напрашивался сам собой: с визита к Анфиладе, а дальше посмотрим.
Ну и имя дали девочке родители! Назвали бы ее еще Галереей, чем плохо?
Закончив все свои утренние дела, я решила посетить замечательный уголок Москвы — Чистые пруды, где и обитала старушка.
Надев деловой костюм, который, по моим представлениям, наиболее соответствовал образу работника милиции, я отправилась на поиски Бенуа и Ренуара.
Район Чистых прудов находится на вершине пологого холма. В таких местах часто бывают болота, откуда берут начало небольшие речки. Точно так было и здесь — ручьи собирались в речку Рачку, которая текла на юг и впадала в Москву-реку. Местность постепенно обживалась, становилось суше. Но когда Рачку пересекла стена Белого города, перед которой строить дома запрещалось, там осталась низина — образовался пруд. В него стекали все отбросы из округи, в том числе и от мясных лавок, стоявших неподалеку — у Мясницкой улицы. Вода распространяла зловоние, отчего первоначально пруды назывались Погаными.
Так было до конца XVII века, когда любимец Петра I Александр Меншиков, купивший землю, которую сейчас занимает почтамт, очистил пруды и строжайше запретил загрязнять их. С тех пор они именуются Чистыми.
Существуют и другие версии происхождения названия «Поганый пруд».
По одной из них, слово «поганый» вовсе не означало в стародавние времена чего-нибудь грязного, а отождествлялось со словами «иноверец» или «язычник», поскольку происходило от латинского «paganus» — «сельский», «языческий». На Поганом пруду поклонялись в древности своим богам балты и другие иноверцы, которых было в средневековой Москве предостаточно.
Исстари пруды были излюбленным местом катания на лодках, а зимой — на коньках. Путеводитель по Москве начала XIX века приглашал посетить бульвар, дабы «полюбоваться здесь катанием на коньках на манер английский или петербургский».
А речки Рачки, как и многих других в Москве, давно уже не существует.
Красивый, старинный дом бледно-голубого цвета, в котором проживала тетка Говоруна с невероятным именем, находился в глубине переулка. Нужно было пройти сквозь арку с ажурными металлическими воротами, чтобы оказаться во дворе, утопающем в зелени.
Сразу попадаешь будто в другой мир, словно и не в Москве находишься.
О таких домах писала Марина Цветаева:
Отыскав нужный мне подъезд, я поднялась на четвертый этаж.
Почти сразу дверь мне открыла старая, но удивительно хорошо выглядящая женщина.
— Здравствуйте, — сказала я, — мне нужна Анфилада Львовна.
— Это я, — радостно отозвалась старушка, — а вы, по-видимому, Наташенька. Виталик точно так и описал вас.
Я вошла в квартиру с огромным темным коридором, заставленным какими-то вещами. И как она ориентируется здесь? Ничего же рассмотреть невозможно.
— Знаете, Анфилада Львовна, не следует открывать дверь незнакомым людям, даже не спросив, кто это. Подобная беспечность может вам дорого обойтись. Вот и картины украли.
— Да Виталик сказал, что вы сейчас приедете, — в оправдание пробормотала она.
Знал, негодяй, что я тотчас примчусь.
Меня проводили на кухню. Наконец-то можно было не бояться наткнуться на неизвестный громоздкий предмет.
Кухня была просторной, светлой и уютной, залитой солнцем, проникающим сквозь большие окна. Дом был старой постройки, с высокими потолками, широкими дверными проемами, должно быть чей-то бывший особняк. На потолке раньше, вероятно, была лепнина, в огромных залах, освещенных тысячью свечей, танцевали дамы в бальных туалетах с глубокими декольте, мужчины во фраках и лихие гусары.
