— Одно время все в кладовке за разными вещами лежало, боялись показать, — вновь пояснила Анфилада Львовна, — время тогда такое было, сами понимаете.
Определенно она ясновидящая.
И имя Галерея ей подошло бы куда больше. Этого добра хватит на галерею средних размеров. Краем глаза я увидела продолжение экспозиции в другой комнате.
Я не спеша рассматривала одну работу за другой, не веря, что вижу такое.
Снова повеселев, хозяйка рассказала историю каждой из картин, которые были крайне увлекательны. Что бы там ни было, но теперь мне совсем не хотелось уходить.
Строчки Николая Заболоцкого сами собой пришли на ум:
Мы переходили от картины к картине, от одного шедевра к другому.
Голова у меня шла кругом. Кто бы мог подумать, что в обычной московской квартире за неприметной дверью хранятся такие сокровища! Удивляюсь только, почему грабители унесли всего две картины. Я бы не смогла из этого обилия выбрать наиболее привлекательные. Мне нравились все. Особенно мирискусники. Никогда раньше не видела так запросто в квартире Бакста, Бенуа, Лансере. При желании могла бы даже прикоснуться к ним, рассмотреть каждый мазок. В коллекции практически не было случайных работ. И я почти не дыша смотрела на них. Почему же взяли только две? Непонятно. Спешили, не хотели привлекать внимания? Должна быть какая-то причина.
Мы вошли в гостиную, где ярко синими пятнами выделялись два прямоугольника от исчезнувших работ. Один в углу, другой над комодом, тоже, надо сказать, вполне антикварным.
Когда довольно интересная экскурсия была закончена, я спросила:
— Анфилада Львовна, вы не боитесь жить в такой квартире? Ведь этому же цены нет.
— Да что вы, деточка. У нас ведь и сигнализация подведена, и решетки на окнах. В подъезде кодовый замок.
Да, еще мы открываем двери, не спрашивая, любому, кто позвонит.
— Почему же эта сигнализация не сработала, когда в квартиру проникли воры?
Анфилада Львовна как-то смутилась, расстроилась, стала переставлять вещички теперь уже на комоде.
— Не знаю. Отключили, должно быть.
— А почему взяли именно эти две картины? Неужели они самые ценные?
— Может, понравились…
Объяснение было неубедительным и довольно детским. Другого я не получила. Когда речь зашла о пропаже, старушка неожиданно стала менее разговорчивой. Почему бы это?
— И никто не видел, чтобы в вашу квартиру кто-нибудь входил или выходил?
— Никто.
— Анфилада Львовна, у вас были посетители за последнее время?
— Виталик заходил.
— Я имею в виду кто-нибудь незнакомый, кого вы не ждали.
— Незнакомый? Дайте подумать… Вот недели две-три назад пришла девушка. Из соцзащиты, что ли… Такая молоденькая, лет семнадцать, худенькая, рыженькая, с веснушками, очень приятная и общительная. Принесла мне помощь. Сказала, что всем пенсионерам раздают. По распоряжению московского правительства.
Чтобы у нас принесли что-то домой? Ну уж вряд ли, не стоит надеяться. Только не в Москве, столь густонаселенной.
— И что это была за помощь?
— Продукты, комплект постельного белья. Красивый такой, с кружавчиками.
— Ей вы картины показывали?
— Она сама их увидела: дверь с кухни была открыта. «Ой, какая прелесть, — говорит, — это что, репродукции?» Ну я и показала. Мне не жалко. Пусть девочка посмотрит.
— И сказали, что они подлинные?
— Наверное, я уже не помню.
Ничего не скажешь, бабушка просто сама ищет неприятностей. И очень активно. Надо же быть такой беспечной!
— Ей так все понравилось. Девочка сама рисовать любит, хотела даже в художественный институт поступать, часа два у меня сидела в полнейшем восторге.
Собиралась поступать в художественный институт — и не отличит репродукцию от картины? Это что-то новое в моей практике. О таком я раньше не слышала.
— Я ей и про Виталика рассказала. Потом она ушла.
— Что рассказали? Что Виталик в милиции работает?
— Может, и об этом говорила.
Нет, Анфилада Львовна, вы совсем не так просты, как кажется на первый взгляд. И все же картин-то нет.
— А как звали ту девушку?
— Точно скажу — Галочка. Фамилия — Смирнова, как у Виталика. Я потому про него и вспомнила.
— Анфилада Львовна, а о себе она что-нибудь вам рассказывала?
— Ни словечка.
