«Надо уснуть», – строго сказала я себе. Но чувствовала, как погружаюсь в панику, напоминавшую худшие детские страхи. Мне казалось, моя сердцевина уплывает назад во времени, хотя против этого протестует мое взрослое, разумное «я». «Ты не ребенок», – произнесла я, но сердце продолжало безумно колотиться. Меня бросило в холодный пот. Я не могла оторваться от кровати, хотя и знала, что мне нужно помыться, – я боялась выйти из комнаты. Мне отчаянно хотелось писать, но я боялась выйти в туалет. Я даже не отважилась снять туфли из страха, что человек под кроватью ухватит меня за ногу. Я не отважилась вымыть лицо: как знать – кто там прячется за занавеской? Мне привиделась какая-то фигура на балконе. По потолку носились призрачные отсветы фар. В коридоре слышалось урчание воды в туалете, и я вскочила на ноги. По коридору кто-то прошел. Я начала вспоминать сцены из «Убийства на улице Морг». Мне в голову лезли сцены какого-то безымянного фильма, который я видела по телевизору в пятилетнем возрасте. Там фигурировал вампир, умеющий проходить через стены. Никакие замки не могли его задержать. Я представила себе, как он материализуется из грязной заляпанной стены, и снова принялась взывать к своему взрослому «я» о помощи. Я пыталась быть критичной и рациональной. Я знала, что символизируют вампиры. Я знала, человек под кроватью – частично мой отец. Я вспомнила Гроддека и его «Книгу про Оно»[418]. Страх перед насильником – это вожделение к насильнику. Я вспомнила посещения доктора Гаппе, на которых мы обсуждали мои ночные страхи. Я вспомнила мои подростковые фантазии, в которых меня убивал ножом или выстрелом из пистолета незнакомый человек. Я сижу за столом, пишу, а он появляется непременно сзади. Кто он такой? Почему моя жизнь населена призраками?
«Неужели нет выхода из головы?» – спрашивала в одном из последних отчаянных стихотворений Сильвия Плат. Если я в ловушке, то в ловушке собственных страхов. Главной движущей силой был страх остаться одной. Иногда казалось, я пойду на любой компромисс, снесу унижение, прибьюсь к любому мужчине, лишь бы не оставаться одной. Но почему? Что страшного в одиночестве? «Постарайся придумать какие-нибудь аргументы, – сказала я себе. – Постарайся».
Я: Чем так ужасно одиночество?
Я: Если меня не любит ни один мужчина, я теряю свою идентичность.
Я: Но это определенно не так. Ты пишешь, люди читают твои работы, они важны для них. Ты преподаешь, и ты нужна и небезразлична студентам. У тебя есть друзья, которые любят тебя. Даже родители и сестры тебя любят, пусть и на свой лад.
Я: Ничто не спасает меня от одиночества. У меня нет мужчины. У меня нет ребенка.
Я: Но ты знаешь, что дети – не противоядие от одиночества.
Я: Знаю.
Я: И ты знаешь, что дети лишь временно принадлежат родителям.
Я: Знаю.
Я: И ты знаешь, что мужчина и женщина никогда не могут целиком принадлежать друг другу.
Я: Знаю.
Я: И ты знаешь, что не вынесешь, если мужчина попытается владеть тобой полностью, дышать твоим дыханием…
Я: Знаю. Но я отчаянно этого хочу.
Я: Но если бы ты это получила, то оказалась бы в ловушке.
Я: Знаю.
Я: Ты соткана из противоречий.
Я: Знаю.
Я: Ты хочешь свободы и в то же время близости.
Я: Знаю.
Я: Найти такое удается немногим.
Я: Знаю.
Я: Почему ты полагаешь, что можешь быть счастлива, когда большинство людей несчастны?
Я: Не знаю. Но если перестану надеяться на любовь, перестану ее ждать, перестану ее искать, то моя жизнь будет такой же плоской, как грудь после операции рака молочных желез. Я живу этим ожиданием. Я его холю и лелею. Оно дает мне жизнь.
Я: А как же раскрепощение?
Я: А что с раскрепощением?
Я: Ты веришь в независимость?
Я: Верю.
Я: Ну.
Я: Я подозреваю, что готова пожертвовать этим, отдать душу, принципы, убеждения за человека, который полюбит меня по-настоящему…
Я: Лицемерка!
Я: Ты права.
Я: Ты ничуть не лучше Адриана.
Я: Ты права.
Я: Тебя что – совсем не беспокоит, что ты такая лицемерка?
Я: Беспокоит.
Я: Так почему не борешься с этим?
Я: Борюсь. Вот прямо сейчас и борюсь. Только не знаю, кто победит.
Я: Вспомни Симону де Бовуар!
Я: Мне нравится ее стойкость, но ее книги полны Сартра, Сартра, Сартра.
Я: Вспомни Дорис Лессинг!
Я: Анна Вулф[419] не может кончить, если не влюблена… Больше сказать нечего.
Я: Вспомни Сильвию Плат!
Я: Она мертва. Кто захочет жить и умереть, как она, даже если тебя за это возведут в ранг святых?
Я: А ты готова умереть за какое-нибудь дело?
Я: В двадцать – да, в тридцать – нет. Я не верю в смерть во имя чего-то. Я не верю в смерть за поэзию. Когда-то я поклонялась Китсу за то, что он умер молодым. Теперь думаю, что отважнее тот, кто умирает старым.
Я: Ну, тогда… подумай о Колетт.
Я: Хороший пример. Но она одна из немногих.
Я: Почему бы тебе не попытаться быть похожей на нее?
Я: Я пытаюсь.
Я: Для начала нужно научиться быть одной…
Я: Да, но стоит освоить сие искусство, как разучишься любить.
Я: А кто говорит, что жизнь легкая штука?
Я: Никто.
Я: Тогда почему ты так боишься одиночества?
Я: Мы ходим по замкнутому кругу.
Я: Это одна из проблем одиночества.
