Сюрпризы продолжаются. Сегодня я встретил Пенелопу. Наше близкое, даже слишком тесное знакомство оборвалось не на самой приятной ноте, и я был готов к любому повороту событий: скандал, драка, близстоящая ваза, летящая прямиком в мое лицо… Я даже растерялся, когда увидел ее, выходящую из дамской комнаты, но к моему огромнейшему удивлению она лишь улыбнулась мне, опустила взгляд и тихонько прошла мимо, как самая скромная в мире монахиня. Будь я бессовестным эгоистом, коим мне и хотелось быть, я бы не обратил внимания на нее и ушел, но я посчитал, что будет ужасно некрасиво, если после всего того, что было между нами, я сделаю вид, что мы не знакомы. Я догнал ее и справился о ее самочувствии. Пенелопа сказала, что у нее все хорошо и скоро за ней приедет отец. «Я почти здорова и очень хочу домой», — улыбнулась она так нежно, что мое сердце пронзила острейшая стрела совести. Ко мне закрались мысли, что в отделении интенсивной терапии над ней хорошенько поработали, раз она стала мягкой и спокойной, но надолго ли?
Поздно вечером, когда мы с Джейн возвращались с прогулки, я увидел, как за Пенелопой действительно приехал отец: это был мужчина лет пятидесяти в костюме-тройке и круглых очках. Несмотря на его уважаемый возраст, шевелюра на его голове все еще могла похвастаться блеском и густотой. Он встретил свою дочь возле главных ворот, раскрыл перед ней дверь старенького Пежо, но прежде, чем Пенелопа села в машину, отец обнял ее. Я счел это вполне нормальным — воссоединение семьи, и все такое… но когда мужская рука почти садистски сжала ягодицу девушки, по моему телу пробежал целый табун мурашек. Я замер, как вкопанный, и не мог перестать смотреть на зрелище, которое вызвало во мне рвотный рефлекс, смешанный с ужасающим шоком. Когда Пенелопа села в машину, ее отец посмотрел на меня и засуетился, словно понял, что его застали за весьма непристойным занятием, и это еще слишком мягко сказано. Я так и стоял на месте, пока Пежо не скрылся среди гудящего потока автомобилей. Джейн взяла меня за руку, поцеловала в плечо и спросила, что произошло. Я не стал ранить ее психику рассказом о том, что видел, как отец лапал собственную дочь, и сослался на красивый закат, от которого невозможно отвести взгляд. Теперь мне было ясно, почему Пенелопа была одержима сексом и враньем. С этим миром явно что-то не так…
Перед сном я выпил прописанные таблетки, позвал Джейн к себе, и мы уснули уже привычным для нас образом — в сладких, нежных объятиях. Но я не мог спокойно прикасаться к девушке после пережитого потрясения, как будто я сам совершал нечто противозаконное… Мне было искренне жаль Пенелопу, ведь кто знал, что вытворял с ней папаша-извращенец? Я зажмурился и издал громкий вздох, на который среагировала Джейн. Она потянулась к моим губам, и мы долго целовались. Я пытался вложить в поцелуй все свои чувства, чтобы забыться в этой убаюкивающей ласке, но перед глазами так и вставала картина, где Пенелопа стоит возле машины, а мужская рука мнет ее зад. От этого становилось совсем дурно, и я попросил Джейн этой ночью просто поспать, не прибегая к тому, что может смутить нас обоих.
Отчет 4
12 апреля
На встрече с Эшли Брукс я рассказал ей о вчерашней ситуации с Пенелопой. Женщина долго молчала, смотря в окно, выходящее на цветущий сад, медленно закивала и сказала, что они пытались бороться с отцом девушки, но все упиралось в то, что Пенелопа сама этого хотела. Мои глаза округлились и полезли на лоб. Я даже поднялся с дивана и стал расхаживать по кабинету, хватаясь за голову. Как выяснилось, мать Пенелопы умерла от рака, когда ее дочери было 14 лет, и единственным утешением для бедных родственников была любовь, которую они дарили друг другу. В один момент что-то пошло не так, и между ними завязались совсем не те отношения, которыми обычно связаны отец и дочь. От рассказа психолога меня выворачивало наизнанку, и я не знал, куда себя деть. Я попросил стакан воды и просто сидел на полу возле дивана. В моей голове не укладывалась история Пенелопы, но потом ко мне пришло осознание, что в этом мире, каким бы прекрасным его ни представляли люди искусства, есть своя гниль, и я был такой же ее частью, как и Пенелопа. Она спала со своим отцом, я убил своего отца. Мы были похожи, ибо оба оказались в запретной зоне отношений с родственниками: она слишком полюбила, а я слишком возненавидел. Пока мы барахтались в золотой середине, нас накрыли волны сильных чувств и отнесли к противоположным берегам, где царили обреченность и страдания.
