– Гуля… Гуля… – повторял Андрюха, который никак не мог отдышаться.
– Да знаю я! – ответил Дюня. – Что делать-то? Убьет он Гулю!
– Я пойду назад, – решительно сказал Андрюха.
– Я с тобой, – кивнул я.
– Дураки, что ли? Он и вас убьет, не только Одноногого, – побледнел Дюня.
– А ты оставайся, если сцышь!
– Я не сцу! Я просто помирать не хочу!
Мы с Андрюхой ничего не ответили и направились назад, к стройке.
На стройке было тихо.
– Не нравится мне эта тишина, – сказал я Андрюхе.
Тот пожал плечами.
Ступенька за ступенькой, стараясь не шуметь, мы крались наверх, туда, откуда недавно мы бежали сломя головы. Было страшно, чего уж греха таить. Так страшно, что сосало под ложечкой.
Но когда мы дошли до второго этажа, то неожиданно наткнулись на Гулю.
Тот шел, как ни в чем не бывало, прихрамывая своей короткой ногой в некрасивом черном башмаке.
– Гуля!!! – заорали мы оба. – Жив!
– Вы чего, дураки? – удивленно посмотрел на нас тот. – Жив, конечно! Что со мной случится-то?
– А этот… старик, ну, сторож который! Он же тебя одним ударом убить мог! У него рука, говорят, железная!
– Не железная, а деревянная. Протез у него. Он сказал, с войны. Он меня как увидел, ну… не меня, конечно, а ногу, наверное, передумал меня бить. А может, и не хотел вовсе. Просто руку протянул, я пожал. Ну, не руку, конечно, а протез. Запутали вы меня!
– И ничего не сказал?!
– Сказал. Сказал, чтоб мы на стройке не гуляли, что это опасно. Он нормальный вообще, старик этот. Мне его жалко.
– Чего это тебе его жалко? – непонимающе спросил я.
– Ну, как же… с одной рукой живет. Бедняга.
– Да ты сам одноногий! – выпалил Андрюха.
– Не одноногий я, у меня просто нога короткая. И я таким родился. Значит, я не бедняга. Просто такой появился на свет. Но появился же! И это классно. А он двурукий был, а потом на войне ему руку и того. Оторвало. Ну, как его не пожалеть?
– Понятно, – согласился я.
И мы пошли назад, во двор. Лето было. Не то июнь, не то июль. Неважно. Детство, как и лето, было в самом разгаре.
Когда мой жестяной патрон с вольфрамовыми волосками покрыли стеклянным куполом, я родилась. Но даже не успев оглянуться по сторонам, практически сразу же попала в картонную упаковку.
В упаковке было темно и скучно. Я чувствовала, что меня куда-то периодически перекладывали, переносили и перевозили.
Наконец, меня вынули…
Меня держал в руках морщинистый человек в коричневой кепке.
– Стоваттная, е-мое! Слышь, Петровна, ща я тебе стоваттную вкручу, а то в уборной ни хрена не видать… Колюха пьяный вечно на толчок мочится, и сидишь тут в потемках… ни тебе газетку почитать, ни чо другова…
– Крути, милай, крути! На тувалете не экономють!
И меня вкрутили в запыленную стену туалета коммунальной квартиры номер девять.
И тут же включили выключатель…
О, это был восторг! Потоки направленного тока потекли по проводам, нежно коснулись капсюля и вошли в меня… Я блаженствовала, мои волоски напряглись и загорелись желтым пламенем! Начался неописуемый полет!
Но грубые руки щелкнули выключателем, и я потухла.
Однако ненадолго. Я потом научилась регулировать свой восторг, стала более умудренной, опытной, и даже научилась смотреть по сторонам во время моего пылания.
Два долгих года я освещала уборную… Кого и чего я там только не видала. Видала, как пьяный Колюха мочится на стульчак унитаза, электрический свет ему явно не помог. Как его же с большим энтузиазмом рвало после буйного перепоя. Видела, как Тамара Сергеевна втискивалась в узкую комнатку и, кряхтя, опускалась на унитаз, причем я постоянно боялась, что он непременно треснет.
Видела, как прыщавый девятиклассник Сережа мастурбировал по вечерам, разглядывая перефотографированные порнографические карты, которые купил у немого в электричке за три рубля. Видела, как Людочка потеряла невинность со своим студентом юридического Пашей… Видела, как сосредоточенно писал Володя, токарь АЗЛК, сжимая член с таким видом, словно в данный момент вытачивает сверхточную деталь для нового «москвича». Видела, как плакала жена Колюхи, Маша, прижимая к глазу лед из холодильника…
И вот однажды утром Володя щелкнул выключателем… и я не зажглась. Потоки тока напрасно бились о мой капсюль, вольфрам в моем стеклянном теле порвался и беспомощно болтался на усиках…
– Перегорела, сука! – раздраженно сказал Володя, выкрутил меня, отнес на кухню и бросил в мусорное ведро.
Я лежала между картофельной шелухой и завернутыми в газету костями от селедки. Мне было больно и обидно. Но я, в отличие от Маши, плакать просто не умела…
Петровна взяла в руки ведро и пошла выносить…
У подъезда она поставила ведро на землю и отправилась проверять почтовый ящик. Пробегающий мимо пацан выхватил меня из ведра…
Последнее, что я помню, это страшный удар об угол дома и фонтан разлетающегося стекла…
– А у меня оранжевое! – сказал Первый Мальчик и, приложив осколок стекла к глазу, посмотрел на небо.
