Они всего лишь маленькие семилетние дети, которые должны играть на улице с друзьями, учиться в школе и жить как все… Но их психические проблемы не дают им жить как все. Он – постоянно врет. Она – кусает людей вокруг себя. Чтобы победить эти заболевания им придется стать друг другу донорами. Победят ли они?
– Тоже ссытся? – толстая, с повязанной на плечах шалью женщина посмотрела на мою маму. – Сколько лет?
– Восемь, – ответил я, – срусь.
– Ну-ка! – мама дернула меня за рукав. – Шесть ему. Шутит. Вы крайняя?
– Вон крайняя, – толстуха поджала губы, превратив их в куриную гузку, и кивнула в сторону сгорбленной старухи, сидящей рядом с кабинетом врача.
Мама, не отпуская мою руку, прошла в центр коридора и присела на лавку.
– Вы крайняя?
– Грызет до мяса. С корнем выгрызает, – ответила старуха, показывая свою руку. На всех пальцах были вырваны ногти, вместо них, словно пережеванные куски сосисок, розовел мясной фарш.
– Не смотри, – закрыла мама мне глаза, – иди поиграй, пока время есть.
– Так что с вашим-то? – не успокаивалась толстуха, передвигаясь поближе к нам. – Заикается? Мой ссытся. Достал уже, все в доме мочой провонял. Лоб уже здоровый, по бабам пора, а он мокрит, – сказала она, вплотную подсев к маме, – ваш тоже подозрительный какой-то! Небось по буху его?
– Слушайте! – вскипела мама. – Что вам надо?
– Ничего, – обиделась толстуха и вновь превратила свое лицо в куриную попку. – Тоже мне, секреты от своих. Вы, видать, из этих – из интеллигентов. Все хотите чистенькими остаться. Не выйдет!
– Вашего бьют, – сказал я и указал на окно. – Слышите, плачет?
– Где? – толстуха мгновенно соскочила со скамьи и рванула к выходу. За ней, согнувшись, поплелась старуха, с таким обреченным видом, что мне стало не по себе. Я таких коров у отца на мясокомбинате видел: в глазах слезы, понимают все, но идут…
Толстуха, вернувшись, тяжело задышала:
– Что он врет у вас постоянно-то? Никто там никого не бил. Ты чего врешь взрослым? То восемь лет, то бьют Димусю моего. Играются они спокойно с Алисой.
– Иди тоже поиграйся, – строго сказала мама, – далеко только не уходи.
Я рванул на улицу. Навстречу мне плелась старуха, с точно таким же видом, как и уходила. «К смерти, что ли, готовится», – подумал я и вышел во двор.
В песочнице под навесом копошились Димуся и Алиса, строя то ли замок, то ли крепость. Разницу между этими строениями я особо не понимал. И там и там – башни, стены, бойницы. Дядя Наум говорит, что у многих вещей в этой жизни разница только в названии, а по сути это одно и то же. Пример привел еще. После этого примера со мной Бабай не разговаривает, мол, я его, коммуниста и ветерана войны, к фашистам приравнял. А это не я, это дядя Наум.
– Что строите? – спросил я, присаживаясь рядом с Алисой.
– Тюрьму, – сухо ответила она, и, зачерпнув лопаткой горсть песка, прилепила ее к стене.
– А кто сидит?
– Людоеды, – сказала Алиса, – других съели.
Я с интересом разглядывал девочку. Белые колготки, сандалии с цветочком на застежке, на голове алый бант. Лицо худое, сжатое до остроты. Сидящий рядом Димуля, наоборот: одутловатый, с густыми бровями и мощным лбом увалень. В сказках таких, как он, барскими сыночками называют.
– Тебе сколько лет? – спросил я Алису.
– Семь, – ответила она и пристально уставилась на меня. Изучив лицо, она опустила глаза ниже и, остановившись на моих руках, застыла. Я заметил, как уголок ее рта чуть скривился, оголив нижние зубы, и тонкая струйка слюны протекла на песок.
– Алиса, – тихо раздался голос над нами, – нам пора. Старуха погладила ее по голове и, выдергивая девочку из оцепенения, слегка толкнула ту по плечу. Алый бант качнулся в сторону, Алиса вновь подняла на меня глаза и, словно пережевывая что-то во рту, сглотнула слюну, – Папа ждет. Пошли.
Мы остались в песочнице вдвоем с Димулей. Оказалось, что ему десять лет. Лепить крепость он не умел, только рисовал на песке солнце, утыканное частыми лучами. Солнце он выводил неровно. Круг переходил в овал, и это больше смахивало на сороконожку, застрявшую в песках.
– Говорят, я идиот, – улыбнулся Димуля, – мама говорит, что пенсию мне должны давать. А на пенсию можно в Боровом купаться часто. Ты тоже за пенсией?
Я пожал плечами.
– Мама говорит, что я в папу такой. Тот тоже идиот. Только ему пенсию не платят. У тебя есть папа?
– Есть, – сказал я, – на мясокомбинате работает.
Димуля, дорисовав солнце-сороконожку, принялся просто тыкать веткой в песок, оставляя за собой дырявое песочное поле. Тыкал он монотонно, продавливая глубокие ямки и переходя лесенкой на другой ряд.
Мне наскучило сидеть рядом с ним, и я решил прогуляться по территории больницы. Ограждал здание высокий, с острыми железными прутьями забор. Я попробовал перелезть через него, но после третьей безуспешной попытки решил, что исследование длины забора тоже занятие для настоящих следопытов, и двинулся в сторону дальней сторожки, маячившей в конце тропинки.
