Каждый год сразу после осенних каникул мы спасали Родину. С первым выпавшим снегом она просила нас о помощи, давая клятвенное обещание, что не забудет об этом. Родина, как уснувший на улице бродяга, замерзала под снегом, и, конечно, мы спешили ей помочь!
– Пока вы школьники, – Тарковская, словно генерал перед новобранцами, вышагивала вдоль построенных на общей линейке классов, – пока вы молоды, Родина не просит от вас больших жертв.
– А мы и не дадим ей нас убить! – выкрикнул из строя кто-то из старшеклассников.
– Нету больше той Родины!
– Развалилась!
– Хватит с нас жертв!
Выкрики раздавались со всех сторон, и Тарковская замолчала. Старшеклассники начали снимать комсомольские значки и швырять их на пол. За ними последовали пионеры, бросая галстуки под ноги. Вскоре мозаичный пол центрального коридора школы оказался усыпан алыми, как лужицы крови, островками, между которыми, будто созвездия, мерцали россыпи значков.
– Мы не рабы! – снимая галстук, воскликнула Махметова.
– Пусть Родина сама себя спасает, – рванул узел Алиев.
– Муратов, а ты? – аккуратно развязывая галстук, спросила Алиса. – Ты разве не с нами?
Я потрогал шею: галстук был забыт дома. Разве что воротник с пуговицами швырнуть под ноги Тарковской и закричать про Родину. Но почему-то стало стыдно. Стыдно видеть, как Тарковская – сама Тарковская, гроза школы, Сталкер! – жмется к стене, растерянно что-то бормоча. Будто виновата перед нами, что мы больше не хотим помогать Родине. Мама обычно в таких случаях говорит: «Где-то я тебя упустила, сынок. Где? Я всегда учила тебя добру, вежливости, состраданию. Читала тебе книги, старалась привить лучшее… Так когда же я тебя упустила?»
Смотреть на Тарковскую было больно. Строй школьников разваливался на глазах, и оставалось совсем немного, чтобы кто-нибудь вышел из него. Первым покинул линейку 11 «В». За ним гуськом ушли другие классы, наступая на алые галстуки и значки. Десятые, девятые, восьмые… Наш класс потянулся за остальными и вышел с линейки. Через пару минут в коридоре остались лишь ничего не понимающие первоклассники, классные руководители, я и Гога с Магогой.
– Перемирие, – подмигнул мне Гога, – такое вокруг творится, надо держаться вместе!
– Что вообще происходит? – ошарашенно крутил головой Магога.
– Исход рабов, – сказал я.
– Откуда?
– Гораздо интересней куда, – раздался над нами голос Тарковской. – А вы почему не ушли?
Гога с Магогой одновременно пожали плечами.
– Чтоб еще раз на второй год остаться? – задал вопрос Гога.
– Мы не хотим! – заявил Магога.
Тарковская вздохнула и направилась ко мне. С каждым ее шагом моя жалость к ней улетучивалась.
– Ну а ты, Муратов? Ты почему остался?
– Галстук дома забыл.
– А если бы не забыл?
Я промолчал. Да и что говорить: о том, что галстук я постоянно дома забываю, она и так прекрасно знает. А правду в такой ситуации я говорить еще не научился. Наверное, кто-то и способен открыто сказать: «Светлана Ивановна, мне стало стыдно. Может, из-за Родины, может, из-за вас. Не смог уйти!» Но я говорю:
– Светлана Ивановна, Родина тут ни при чем. Мне тоже не хочется на второй год. Сами знаете, какие у меня оценки.
– Знаю, – кивает Тарковская и оборачивается к классным руководителям. – Ученикам выговоры не делать, оценками не душить. Уроки вести в обычном режиме. Понятно? Расходимся по классам. Побузят и успокоятся. – Она повернулась к нам. – Муратов, Гумаров, Лаптев, в общем, завтра в восемь утра сбор у ворот школы. Как говорится, матч состоится в любую погоду, – возможно, еще кто-нибудь захочет исправить свои оценки. Одеваемся потеплее. Едем спасать капусту.
На следующий день спасать капусту из-под снега согласились еще два человека: Бениславская и очкарик-комсомолец. Очкарик был единственным, кто не снял значок.
– Опоздал на линейку, – бубнил он, – а снимать его без публики глупо.
Алиса, в отличие от меня, сказала правду:
– Светлана Ивановна, Родина тут ни при чем. Перед вами неудобно!
Утром автобус, миновав ухабы и колдобины городских улиц, вырулил на трассу.
– Вот! – водитель показал пальцем на вывеску перед выездом из города. – «Хвала рукам, что пахнут хлебом!» Для кого это написано?
– Для кого? – заинтересовался Гога, подсаживаясь поближе. – А можно к вам на площадку сесть?
– Можно, – разрешил водитель и назвался: – Дядя Саша.
– Гога.
– Грузин? – Дядя Саша закурил сигарету.
– Георгий Валентинович Лаптев. – Гога почти вплотную подобрался к водителю.
– Рулить не дам, – предупредил дядя Саша и продолжил «хлебную» тему: – Для баранов написано! Чтоб бараны помнили, кто им хлеб дает!
Гога устроился поудобнее и поддакивал водителю.
– Вот эти руки, – дядя Саша оторвал ладони от руля и показал их Гоге, – вот эти руки пахнут хлебом! Не будет рук – всё!
– Что всё?
– Хана придет! Бараны за пару лет всё затопчут, вытопчут и засрут. Уже начали! Тут ума много не надо, – он резко крутанул руль, и Бениславская схватилась за меня, чтобы не свалиться с сиденья, – дороги уже перестали ремонтировать, завтра технику разворуют, а послезавтра… – Водитель не договорил и притормозил у поста ГАИ.