Мне то и дело приходится напоминать себе, что жизнь невозможно прожить, не совершая мелких ошибок, что я не могу быть совершенством, но как же я была зла на себя за этот обед. Я не должна была приходить, я должна была пропустить его. Начиналось все умеренно хреново – было натянуто и скучно, Ермек произнес длинную вступительную речь, по которой выходило, что они с Хасеном – тот исчезающий вид руководителей, без которых искусство в стране загнется. Мало того что он использовал преувеличенно большие слова для нестоящих вещей, он еще и использовал каждый раз одни и те же слова. Они все пользуются одними и теми же словами изо дня в день: несколько цитат из фильмов, несколько затертых пословиц, несколько детских словечек. Они не думают заново, они вообще не думают: когда думаешь, подбираешь новые слова. Потом он дал слово Хасену, и Хасен даже превзошел Ермека в пышнословии. Потом настал черед приятной жены Хасена, и не успела она набрать в легкие воздуха, как Хасен, тяжело вздохнув, отвернулся к окну. Жена Хасена говорила грамотно и неглупо, но он ее едва терпел. Он отворачивался или перебивал ее всякий раз, когда она начинала что-то рассказывать. Просто удивительно, как хасеноподобные мужики раздражаются на своих жен, считая их многословными и суетливыми, сами будучи адскими занудами. С его женой хотя бы можно было легко переходить с темы на тему и что-то обсуждать, и она говорила милые вещи, в то время как он был способен нудеть только о себе и ему казалось, очевидно, что он – невозмутимый Каа, а она – стая обезьян.
Но я недолго была независимым наблюдателем. В какой-то момент Ермек Куштаевич подмигнул мне старым глазом и сказал, показывая на меня и обращаясь к Хасену:
– Так что вот она, наша Корлаша. Магистратуры у нее, к сожалению, нет, хотя мы с Айной Аскаровной еще тогда говорили, что надо бы, но, как говорится, моя жизнь – мои университеты, она у вас быстро обучится.
Хасен покивал:
– Я считаю, для молодежи это хорошая зарплата.
– Конечно-конечно, – подхватила мама.
– У нас филонить нельзя. – Хасен посмотрел на меня сверху вниз. – У нас строго, но у нас порядок. Кто-то там говорит, что, мол, за такую зарплату столько работы, но большие деньги в молодости развращают, это ни к чему вообще.
– Главное же опыт! – сказала мама.
Я думала, отобрать квартиру – это дно, которого мама могла достигнуть по отношению к единственной дочери, но она теперь копала в этом дне большой лопатой.
Хасен предлагал мне работу ассистентом младшего администратора в своем фонде. Вернее, хуже: Ермек Куштаевич просил за меня, чтобы Хасен нашел мне работу, и хотя я была недостаточно квалифицированна для нее, Хасен милостиво согласился взять меня на испытательный срок.
Я отказалась вежливо. Должно быть, нелепость предложения умерила мое возмущение, потому что я ничего им не сказала – ни то, как я отношусь к их организации, не стала я и шокировать Хасена своим ателье. Я сказала, что не вижу себя на административной позиции и предпочитаю гибкий график. Хасен развел руками, Ермек и мама смерили меня тяжелым взглядом, как будто я совершила предательство, сравнимое с тем, которое привело к гибели Отрара.
Я сбежала, не дожидаясь десерта, и написала Бахти. Мы договорились пойти в кино, я шла в ее направлении, чтобы не стоять у маминого дома и не рисковать повторной встречей с Хасеном, а Бахти ехала мне навстречу.
Спустя полчаса, сев к Бахти в машину, я увидела на ее лице извиняющееся выражение.
– Ничего, если мы сегодня в кино не пойдем?
Я посмотрела на нее вопросительно – она только что ужасно хотела попасть на последний показ неплохой комедии.
– Понимаешь, – Бахти смотрела прямо перед собой, – мне сейчас Баке позвонил, мы с ним виделись позавчера.
– Его выпустили? – Я думала, что Баке поймали на хищении огромной суммы и что выйдет он не скоро, не в этом сезоне.
Бахти вздохнула.
– Я не знаю, как это, но его теперь выпускают гулять. Он скентовался со своим следователем – да он с кем угодно скентуется. Короче, – она тронулась с места, – мне надо к «Интерконту»[25] подъехать к нему, ничего?
Я кивнула.
– Это ненадолго, ладно? – добавила Бахти.
Бахти ловко припарковалась напротив «Гелендвагена». Возле него стоял молодой человек, задняя дверь справа была открыта. Мы подошли поближе, и из «гелена» показался мелкий дядька в красной бейсболке.
Такие дядьки калымят в «дэу», у которых не открывается пятьдесят процентов дверей и окон и от стекла отстает коричневая пленочная тонировка.
Баке, быстро чмокнув Бахти в щеку, поздоровался со мной.
– Була, это моя подруга Корлан.
Баке пожал мне руку.
– Баке, я поеду, – сказал молодой мужчина, стоявший позади Бахти, это и был следователь. – На месте увидимся.
– Даник, бывай. Ты как? – спросил Баке у Бахти.
Незнакомая, кроткая Бахти, не глядя Баке в глаза, тихо ответила, что ничего.
– Все наладится, Бахтиша, все наладится. Даник хороший парень, месяца два, и… – Баке изобразил взлетающий самолет.
Баке выглядел одновременно худым и толстым, как будто в перьевой подушке все наполнение скатилось в одну сторону.
