Прояснить вопрос о якобы русской матери будущей графини Чиано помогает один очень личный момент: такая гордая и чувствительная женщина, как Балабанова, никогда не отдала бы свою дочь другой. Да и Рашель, вероятно, никогда бы не согласилась принять дочь, своего первенца, от другой женщины, тем более если бы это был плод любви на стороне. Слухи о том, кем была мать Эдды, будут преследовать героев этой истории всю жизнь. Рашель будет отвергать эти сплетни, называя их «глупой инсинуацией»; однако еще со времен Avanti! ей было известно об отношениях ее друга и Анжелики. Однажды вечером в Милане она очень серьезно потребовала от Бенито объяснений о его отношениях с русской революционеркой. Последовал ответ, фальшивый и пренебрежительный: «Если бы я находился в пустыне, а она была бы единственной женщиной, я бы предпочел флиртовать с обезьяной». Рашель хорошо знала его: она не поверила мужу и сказала это ему в лицо. А у него, профессионального волокиты, всегда была шутка наготове, и прозвучала она почти как признание: «Красивые женщины опасны: с ними можно потерять голову»[140]. Впрочем, у Рашели не сложилось отрицательного мнения об Анжелике, даже о ее внешности. Что довольно странно, учитывая, что о малопривлекательной внешности Анжелики все говорят в один голос. В мемуарах, изданных в сороковых-пятидесятых годах, Рашель пишет о ней как о «бойкой агитаторше с привлекательной внешностью». Тут есть две версии: либо она подстраивается под мужа, который никогда публично не оскорблял свою дорогую бывшую соратницу, либо это саркастический выпад. Вот только госпожа Муссолини не отличается чувством юмора, как бы ни хотелось ей посмеяться вместе со своей старшей дочкой над скандальной версией о русской матери.
Я рассказывала ей, что, когда она была маленькая, отец брал ее с собой в редакцию Avanti! и Балабанова из кожи вон лезла, чтобы сказать ей что-то приятное: «Какая хорошенькая! Иди сюда, дай на тебя посмотреть!» Но она, испугавшись, убегала с рыданием и пряталась за спиной отца. Потом дома Бенито описывал мне эту сцену. И я, смеясь, упрекала Эдду: «Ну как ты можешь так обращаться со своей мамой!»[141]
Когда Муссолини стал властителем Италии, эта сплетня приводила его в ярость. Она будет мучить его даже в последние дни его жизни. В 1945 году дуче находился в Гарганьо, у немцев, возглавлял республику Сало. Война опустошила Италию. У него было ужасное настроение. Сидя в гостиной, он читал швейцарскую газету. Вдруг он развел руками и в ярости бросил газету на пол. И сказал Рашели: «Столько лет прошло, столько всего случилось, а они только и пишут о том, что Эдда – не твоя дочь!» «Что ты волнуешься? Я-то знаю, сколько я намучилась, рожая Эдду, мучилась-то я, а не Балабанова!»[142]
Эта сплетня обошла весь мир во время Двадцатилетия[143]. Об этом говорилось даже в Берлине, в штаб-квартире Третьего рейха. Пока отношения нацистов с их союзниками были хорошими, они с большим уважением относились к семье Чиано. Но когда 25 июля 1945 года Большой совет проголосовал за смещение Муссолини, Галеаццо[144] совершил предательство. Гитлер пожелал смерти Муссолини, Геббельс высказался в сторону графа Чиано обвинительно: «Чего можно ожидать от человека, женатого на еврейской полукровке!»
Существует несколько забавных историй, связанных с рождением Эдды. Одну из них рассказывала сама Эдда. Когда в августе 1945 года ее доставили в органы государственной безопасности, между ней и комиссаром полиции Полито произошел неловкий диалог.
– Прошу назвать имя матери.
– Рашель Гуиди.
– Давайте не будем придумывать лишнего. Имя вашей матери, настоящее.
– Других я не знаю. Мне известно только это.
– Бесполезно упорствовать.
– Слушайте, напишите имя, которое хотите, если вы его так хорошо знаете. И вообще, в момент моего рождения я была слишком мала, чтобы помнить, кто моя мать[145].
Как в любой легенде, в истории о матери Эдды есть что-то необъяснимое, наводящее на размышления. Например, сильная любовь Эдды к России. Эту любовь к стране Анжелики она никогда не могла объяснить даже самой себе. В детстве, пока все читали Коллоди и «Джана Бурраску»[146], она читала Достоевского и Толстого.
