В следующем, пустом бараке мы расставили столы. Началась «приемка». Я припомнила свой приезд в лагерь, свои первые впечатления. Хорошо знала, что человек, приезжающий в лагерь, боится всего и всех, что он ошеломлен, испуган. Я решила поэтому быть очень терпеливой, отвечать на все вопросы, успокаивать, подбадривать. Моя жизнь начинала приобретать смысл. На этой своей новой должности я могла сделать много добра.
В барак начали поступать прибывшие. Пожилая, седая женщина с мягким взглядом подошла к нашему столу.
— Фамилия? — спросила я.
— Маевская Мария.
— Возраст?
— Пятьдесят шесть лет.
— Откуда?
— Из Варшавы.
— Профессия?
— Учительница.
Я записала данные в карточку и невольно подумала: «Больше месяца не протянет».
— За что вас взяли? — спросила я шепотом.
— За газеты.
— Давно вы уже в лагерях?
— Три года. Сначала Равенсбрюк, затем Майданек, теперь Освенцим. Я совсем больна, тут, наверно, и закончу эту экскурсию по лагерям, а как бы мне хотелось дождаться… Уже недолго осталось — наши войска под Люблином. Лучшим доказательством служит наша эвакуация. Мой сын ждет меня. Знаете, почему я держусь? Потому что это я в заключении, а он свободен.
Ее лицо сияло. Сколько в ней еще силы.
— Выше голову, — сказала я, — дождетесь и вы!.. Следующая!
Подошла старушка, сгорбленная, маленькая, она беспокойно озиралась по сторонам.
— Пожалуйста, ко мне, не бойтесь. Ваша фамилия?
— Петрашевская Юзефа.
— Профессия?
— Когда-то — работница, теперь уж мне не работать, сами понимаете.
— За что вы в лагере?
— За дочь-коммунистку. Ее искали, я не выдала и здесь не выдам…
— Тут вас не будут бить, — пробовала я убедить ее.
— Вы думаете? — Она недоверчиво взглянула на стоявших рядом эсэсовцев.
Проходили одна за другой — старые, очень больные, едва передвигавшие ноги. Это были по преимуществу матери, искупавшие вину сыновей, дочерей. Некоторые попали в облаву, другие были схвачены за то, что скрывали кого-то, накормили бродягу, а потом оказалось, что это «опасный партизан». Измученные, больные женщины должны были стоять часами на ногах и ждать, пока эсэсовцы укажут им нары в темном углу барака.
Проходили часы, я работала, не вставая с места, язык у меня одеревенел, в глазах мелькало, и не было конца этому страшному потоку несчастных, растерянных, дрожащих старушек.
Поздним вечером осталось зарегистрировать несколько десятков человек. Но эти оставшиеся совсем не могли двигаться. Они лежали на носилках, на земле у входа в барак. Эсэсовцы перепрыгивали через них, ругались, что должны ночью стеречь их.
С карточками в руке я нагнулась над носилками, на которых лежала какая-то женщина.
— Фамилия?
Она подняла голову и взглянула на меня широко открытыми, полными слез глазами. У нее было маленькое лицо и совсем белые волосы.
— Comment? Что? — спросила она.
— Француженка?
— Да.
— Ваше имя?
Она уронила голову на грудь. В открытую дверь барака заглядывала теплая апрельская ночь. Больная взяла мою руку, притянула ее к сердцу.
— Моя фамилия?… Я ведь уже умираю… Не все ли равно здесь, кто умер?
Голос ее прерывался, был едва слышен. Я видела — она доживает последние часы.
— Но все-таки фамилия мне нужна, — бормотала я, — для порядка.
Она все крепче сжимала мою руку…
— Для порядка, говоришь ты… да, для них порядок — это все.
Она подняла голову.
— Ты напоминаешь мне мою дочь, подержи еще так руку, — просила она, видя, что я хочу отойти. — Я буду думать, что это она сейчас со мной.
Женщина прикрыла глаза. С минуту лежала тихо. Рядом стонали больные. Около умирающих стояли на коленях мои подруги и силились от них добиться анкетных данных.
В барак влетел эсэсовец с хлыстом в руке, что-то насвистывая. Наступил ногой на какую-то больную, перескочил через француженку, оглядел всех кругом и заорал: — Долго будете регистрировать это дерьмо? Что? Еще много?
Бесцеремонно расставив ноги над лежащей на полу умирающей, упершись в бока, он окидывал всех вызывающим взглядом, как бы говоря: «Могу с вами сделать все, что мне заблагорассудится, попробуйте не питать ко мне уважения, попробуйте не бояться меня».
Тишина воцарилась в бараке. Вдруг француженка стремительно вытянула руку вверх, глядя на эсэсовца безумными глазами.
— Это война! — крикнула она страшным голосом. — Здесь война… здесь фронт… Боже, какая страшная война!
Эсэсовец резко повернулся, стегнул хлыстом по лицу кричащей женщины и одним прыжком выбежал из барака. Изо рта, из носа больной потекла кровь. Она упала на носилки.
Меня обдало жгучей ненавистью, я готова была бежать за ним, я была в эту минуту близка к безумию. Но больная все держала мою руку.
— Дочь моя, — шептала она.
Я прижалась к этой чужой женщине и разрыдалась.
— Кристя, успокойся, возьми себя в руки, — просили подруги. — Это только первые цуганги, их ведь привезли сюда не на смерть, с ними ничего не случится. Так нельзя, подумай о себе, выйди на минутку, пока нет шефа.
