Я покорю Манхэттен полностью

Менни и Рэп молча переглянулись. Неужели Рокко опять впадал в одно из своих периодически повторявшихся состояний, которые между собой они именовали «бредовой ностальгией по печатным изданиям»? Когда три года назад им удалось наконец переманить его от Конде Наста, это было самым трудным делом, какое они смогли провернуть, включая даже выигранную битву за то, чтобы получить заказ на рекламу «Шевроле». Рокко никак не хотел признать, что журналы стали своего рода вымершей птицей додо – в том смысле, что искусством графики на их страницах все давно перестали интересоваться. Он же ни за что не желал расставаться с журналами. Каких усилий стоило им оторвать Рокко от его давней привязанности!

Менни Лефковитц, блестящий журналист, до сих пор помнил аргумент, который помог убедить Сиприани.

– Рокко, – сказал он ему, – требуется куда больше времени, решимости и энергии, чтобы перевернуть журнальную страницу с рекламным объявлением, особенно когда ты уже заплатил за журнал, чем для того, чтобы, переключившись на другую программу, проскочить рекламный ролик. Ведь каждый американец, включая свой телевизор, получает право на бесплатную рекламу. И где, по-твоему, художественному редактору приходится труднее? Неужели в журнале, где потребитель заранее в плену, поскольку купил журнал вместе с рекламой и, значит, хочет оправдать вложенные деньги, а не на ТВ, где аудитория сыта бесплатной рекламой по горло и если чего хочет, так это скорей досмотреть понравившееся ей шоу? Можешь не отвечать, и так все ясно. И раз ты лучший в мире художественный редактор, в чем и Рэп и я убеждены, значит, телереклама – единственно достойное тебя место. Это твой следующий шаг в жизни, Рокко, так что не пытайся отвертеться.

– Да я и не пытаюсь, но… не знаю. Где на ТВ пустое белое пространство? Где макеты?

– А пустой экран, Рокко! Это что тебе? Ты сможешь делать все то, к чему привык, только быстрее, и не для тысяч, а для миллионов и миллионов! Причем будешь не просто развлекать их, а продавать им ту или иную вещь. Все эти твои журнальные макеты, Рокко, в сущности, печатная разновидность онанизма. Ты украшаешь страницы для рекламодателей, а они суют туда свою рекламу. Чистейшей воды самоублажение. Другое дело на ТВ. Тут ты или живешь или умираешь в считанные доли секунды, если сорок процентов телезрителей решают переключиться на другой канал. Так что ты просто обязан показать себя во всем блеске, не то что в журнале.

– Онанизм, говоришь? – обиженно протянул Рокко.

– Я, конечно, безумно извиняюсь, но журналы – это все уже из прошлого века. Страница не двигается, она не говорит с тобой – и этого не изменишь. Слезай с горшка, Рокко. Не уподобляйся тому парню, который в свое время сказал, что зритель ни за что не пойдет на звуковое кино…

– Правда, Рокко, не идиотничай, – подключился к разговору Рэп Келли.

Из них троих он считался профессионалом-»домушником», проявлявшим чудеса ловкости при «кражах» богатых клиентов, которых он отбивал у других рекламных фирм, чьи представители, может быть, умели гладко говорить, но уступали ему в изворотливости.

Рокко в упор взглянул на своих друзей – Менни, чертовски талантливого «текстовика», вице-президента одной из крупнейших рекламных компаний, и Рэпа, коммерческого директора у «Янга и Рубикама», и с очевидностью осознал: с такими, как эти двое, отказ от собственного рекламного агентства был бы непростительной ошибкой. Место, которое предлагали ему, художественному редактору с Мздисон-авеню, по традиции обычно доставалось не художнику, а журналисту. Тем соблазнительней казалось их предложение.

В свои тридцать три он, не считая краткого пребывания в «Эмбервилл пабликейшнс», всю жизнь проработал на одном месте – у Конде Наста. Его кумир, Александр Либерман, продолжал между тем работать в полную силу, невзирая на возраст, и Рокко начал все больше подумывать о том, чтобы перейти на ТВ, хотя бы временно. Наверное, Рэп и Менни правы, когда уверяют, что только там, на ТВ, его ждет настоящее дело. Это не говоря уже о деньгах. В журнале нечего было и мечтать о суммах, на которые вполне можно рассчитывать в любом рекламном агентстве, а в его годы пора уже реалистически подходить к материальной стороне дела.

Со времени развода с Мэкси, немногим больше девяти лет назад, он сознательно старался не думать о деньгах. То был своего рода наложенный им на себя обет, хотя подобное отношение к деньгам – и он знал это – является не только неамериканским, но и неестественным, а в известном смысле даже несерьезным. Конечно, работать в Нью-Йорке и не думать о деньгах было куда труднее, чем, скажем, не думать о сексе или пище, но для человека, вся жизнь которого поломалась из-за денег, Мэксиных денег, сама эта тема могла вызывать только отвращение.