Нине Стерн нравилась ее свобода, как, впрочем, и новая власть, которой она добилась в журнале, – добилась заслуженно, а не потому, что стала спать с боссом. Она обожала работу и делала свое дело блестяще, отдавая ему не только дни, но и ночи, не будучи связана заботой о семье: ей не нужно было угождать никому, кроме себя самой, и этому принципу она не изменяла. Каждый день приносил Нине столько приглашений от поклонников, что их с лихвой хватило бы и на троих; она на самом деле принадлежала примерно к полудюжине незамужних молодых женщин на весь Нью-Йорк, которые были буквально нарасхват на любом вечере, ничуть не уступая в этом качестве какому-нибудь красавцу холостяку. Мужчины всех возрастов годами безуспешно искали ее благосклонности, а теперь, когда ей перевалило за тридцать, ее привлекательность не. только не уменьшилась, но даже каким-то непостижимым образом возросла, так что для многих Нина сделалась еще более желанной целью, чем в дни ее молодости. Верность Зэкари нисколько не мешала ей флиртовать по-прежнему, наоборот, в ее обольстительности появилось нечто более волнующее, ведь флирт ни к чему не приводил и мужчин это только раззадоривало. Вокруг нее постепенно создался ореол покорительницы сердец, женщины, живущей никому не ведомой счастливой личной жизнью. Когда же ее мать принималась, по своему обыкновению, ворчать, что дочь до сих пор не имеет ни мужа, ни детей, все, что Нина находила нужным ответить на это, было:
– Ну и пусть, зато у меня самая интересная жизнь по сравнению с любой из моих подруг.
Миссис Стерн находила этот ответ фривольным и к тому же совершенно не имеющим отношения к делу, но саму Нину он вполне устраивал.
Каттер и Кэндис Стэндингс поженились сразу же, как только стало ясно, что ее жизнь вне опасности. Правда, было еще неясно, насколько успешным будет ее выздоровление, но два года интенсивного лечения почти вернули ей прежнее здоровье. Конечно, спина все же давала о себе знать и часто побаливала, но перелома позвоночника она тогда избежала. О занятиях спортом, впрочем, не могло быть и речи, хотя двигалась она теперь вполне нормально.
За два минувших года Каттер сумел не только завоевать беспредельное расположение, пораженных его благородством родителей Кэндис, но и любовь их дочери, граничащую теперь с благоговением. Это чувство захватило ее целиком: она была настолько под его влиянием, что ей даже приходилось скрывать свое отношение от окружающих, чтобы не показаться им смешной. По мере того как шло время, ее лихорадочная зацикленность на Каттере все более отчетливо принимала форму деспотической ревности – ведь внутренне она никогда до конца не верила, что Каттер действительно любит ее. То, что он женился на ней, хотя она могла стать на всю жизнь калекой, еще не доказательство. Скорее проявление чувства вины. Сколько раз он сам божился ей, что его мучает это чувство, так как он один виноват в случившемся. Но разве, множество раз говорил он ей, одно только сознание вины могло бы толкнуть его на женитьбу, если бы он не испытывал к ней никаких других чувств? Нет и еще раз нет. В конце концов Кэндис увидела, что нельзя больше спрашивать об этом, а надо делать вид, что она ему верит, потому что его терпение, похоже, готово было вот-вот лопнуть.
Она переломила себя, проявив при этом силу, которой от нее никто не ждал. И теперь для других (даже для самого Каттера) все выглядело так же, как у многих богатых молодых замужних женщин, ее подруг, которые, казалось, принимают своих мужей как некую данность. Но ни разу, даже на полчаса, не могла Кэндис избавиться от того чувства неуверенности в себе, которое питалось долгими годами, когда никто из мужчин не уделял ей и грана внимания. Тем мучительнее была теперь ее ревность, которую она упорно загоняла внутрь: невысказанная, она терзала Кэндис даже больше. Каттер сделался единственным смыслом ее жизни, и всякий раз, когда они с мужем бывали на местных светских раутах, где происхождение и положение обязывали ее появляться, Кэндис тут же принималась искать Каттера глазами, чтобы убедиться, что он не беседует с какой-нибудь красивой женщиной. Все слова ревности, которые она не смела произнести вслух, превращались как бы в пожелтевшее, заляпанное грязью растрескавшееся стекло, сквозь которое не проникал ни один светлый луч и окружающий ее привилегированный мир представал краем сплошной юдоли.
