Придется купить консервный нож и сардины – только и всего. Если чему-нибудь жизнь ее и научила, то лишь тому, что одно цепляется за другое, а потом все идет само собой. Может быть, в жизни существуют и другие уроки, но Мэкси про них пока ничего не знала.
Едва решив покинуть родительский кров, Мэкси тут же нашла подходящий кирпичный дом и двух декораторов, Людвига и Бичета, годовых придать ему вид, совершенно не связанный с хронологией. Вся атмосфера дома должна была говорить о том, что здесь живет не импульсивная молодая особа, а умудренная жизненным опытом богатая наследница, чьи вкусы тяготеют к эклектическим интерьерам, где стиль Людовика XV очаровательно разбавлялся буйными вкраплениями венецианской фантазии, смягченными выдержанным в английском духе набивным ситцем.
После первой робкой вылазки Мэкси в мир самоанализа, касавшегося ее прошлого и настоящего, она все чаще стала подолгу задумываться о своем будущем. Амплуа молодой «разведенки», столь прельстившее ее поначалу, было почти сразу же отвергнуто. Что, спрашивается, толку быть одной из множества точно таких же обитательниц Манхэттена и вступить в их, пусть нигде не зарегистрированный, клуб, где членов хватает и без нее? Вместо этого она принялась с искусством и терпением, куда большими, чем когда готовилась к первому рабочему дню, создавать образ новой Мэксим Эммы Эмбервилл-Сиприани, глядя на который можно будет сразу сказать, что перед тобой
Работу над задуманным имиджем Мэкси начала с придания своей улыбке элегического флера. Она научила себя неожиданно обрывать повествование на дрожащей ноте и надолго замолкать, напускать на себя гордый вид оскорбленного достоинства, не оскорбляя им, однако, никого из окружающих. Она ограничила поле приложения своей всегдашней энергии, направив ее внутрь самой себя, подчеркивая (правда, без нажима или стремления вызвать в собеседнике чувство боли), что страдает от невысказанной печали – ноши, которую ей бы не хотелось перекладывать на чьи-то другие плечи. Все время она теперь появлялась в черном: ткань этого цвета была спокойной, серьезной, дорогой и до неприличия ей шла. Единственной драгоценностью, которую она себе позволяла носить, был свадебный подарок родителей – двойная нитка роскошного бирманского жемчуга диаметром от двенадцати до девятнадцати миллиметров, причем каждая горошина была абсолютно круглой и излучала бесподобное сияние. Кроме этого, как положено вдовам, носила она и простенькое золотое, без камней, обручальное колечко, которое, честно говоря, ей больше всего хотелось выкинуть на помойку. Очутившись дома одна, Мэкси тут же переодевалась в старые джинсы и майку, но из дому неизменно выходила в иссиня-черном от головы до пят, даже если отправлялась за город, когда ее нарядом служили черные брюки и черная шелковая блузка. С присущим ей умением она с помощью косметики добивалась восхитительной бледности лица, забросив подальше набор румян и губную помаду. Главное внимание теперь она уделяла ненавязчивому подчеркиванию темноты вокруг глаз, для чего в ход шли коричневато-серые тона. Господи, приехала бы сюда Инди, чтобы оценить ее усилия, каждый раз с тоской думала Мэкси, занимаясь своим лицом.
Запретив себе смеяться прежним, заливистым смехом, как не соответствующим новому облику, Мэкси точно так же взяла за правило ничего не говорить о себе. Вместо этого она научилась мастерски выспрашивать у других о наиболее любимом для них предмете: о них же самих! Научилась она ловко обходить и любые вопросы, связанные с ее личной жизнью, автоматически отсекая два из каждых трех приглашений, которые она получала во множестве («сардины» срабатывали на диво), чтобы иметь возможнось побольше оставаться дома с Анжеликой. Хотя ее постоянно терзало искушение сказать, что Рокко Сиприани умер (да, да, лежит в гробу), она велела себе вообще не вспоминать ни о бывшем муже, ни о своем замужестве.
Поскольку время, в течение которого люди обычно сохраняют в памяти подробности чужой жизни, определяется на Манхэттене объемом подливаемого в огонь масла, через год, то есть к тому моменту, когда Мэкси отметила свой двадцать первый день рождения, репутация вдовы закрепилась за ней довольно прочно.
