Мы обречены. Я еще не говорила Густаву, потому что он не поймет. Быть обреченным – это не то же самое, что строить невидимый вертолет. Не то же самое, что в пятидесятый раз смотреть «Амадея». Быть обреченным – это двое суток лететь на вертолете, которого даже не видишь. Это как катание на коньках, только сидя. Обреченность порождает вопросы: «Почему у нас еще не кончилось горючее? Куда мы летим? Почему эта карта заставляет нас все время летать кругами?»
Как будто почувствовав мое волнение, Густав хмурится:
– Все в порядке?
– Нет. Мы обречены.
– Обречены?
– Почему мы ни разу не останавливались на дозаправку? И почему мы вообще ни разу не останавливались? Мы уже два дня летим!
– Тебе нужно перекусить, – отвечает Густав. – И выпить воды.
Я беру из-за наших спин собранную Густавом коробку с едой. Там в основном мюсли-батончики, изюм и жевательная резинка.
– Жвачка? – удивляюсь я. – Зачем ты набрал жвачки?
Густав смеется и показывает пальцем:
– Приземлимся вон там.
Под нами лежит гладкая зеленая равнина. Никакого аэропорта. Никаких признаков горючего. Просто равнина.
Густав прекрасный пилот. Он сажает самолет мягче, чем мама свой геморрой.
========== Чайна Ноулз — четверг — беглецы всегда возвращаются ==========
Я та самая Чайна-которая-проглотила-себя. Я та самая Чайна-горло-на-ножках. Я Чайна-которая-переваривается. Я смотрю на свою мать и ее черный латексный костюм. Ей сорок два, но у нее тело двадцатипятилетней.
Скоро папа придет домой. Сегодня будет вечеринка. В нашем подвале будут молить о пощаде незнакомые мне люди.
Я скучаю по Станци и Густаву. Меня достала Лансдейл Круз, потому что ей нельзя доверять. Вчера на тревоге она сказала мне, что у нее лейкемия. Через неделю сообщит, что настала ремиссия. Она проворачивала это уже дважды, и теперь я чувствую себя баскетбольным мячом, который чеканят. Сегодня мы вместе шли в школу и я сказала ей, что скучаю по Станци и Густаву, а она ответила, что они вернутся:
– Беглецы всегда возвращаются.
Но мы обе знаем, что это неправда.
Я спросила маму, правда ли, что беглецы всегда возвращаются.
– Не знаю, – ответила она. – Некоторые возвращаются, некоторые нет.
– Ясно.
– Ты что-то хочешь мне рассказать?
– Посмотрим, – отвечаю я. – Может, потом поговорим.
Я иду к дому Станци, проведать ее родителей. Они явно беспокоятся и спрашивают, как, по моему мнению, дела у Станци.
– Густав очень надежный парень, – отвечаю я. – Они вернутся. Я точно знаю.
Тут мой пищевод сжимается и мне кажется, что меня вот-вот стошнит, так что я иду домой. Я звоню Шейну, и он рассказывает, что много раз сбегал и ни разу не вернулся.
– Почему ты так уверена, что Станци и Густав вернутся? – спрашивает он.
– Потому что Станци знает, что нужна мне.
– Мир не вертится вокруг тебя, – замечает Шейн.
– Это нечестно.
– Все в мире нечестно.
– Я тоже хочу сбежать, – признаюсь я.
– Так сбеги.
– Ты завтра дома?
– Да.
– Значит, я к тебе приеду. Где-то в полдень.
– Тогда до встречи, – радостно отвечает он.
Но когда я говорю «Я люблю тебя», он уже повесил трубку, и мой пищевод становится сочащимися кислотой стенками желудка.
Когда я возвращаюсь домой, там уже припарковались четыре машины. Дверь не заперта. Я иду к себе в спальню и собираю вещи для побега.
Как понять, настоящий ли твой план побега
Если ты перепробуешь все решения
Проблемы, о которой не говоришь,
Быть может, твой план настоящий.
Если ты кладешь в сумку три пачки орехов,
Плойку – она-то тебе там зачем? –
И буквы четыре, Б, Е, Г и И,
Наверное, он настоящий.
Если больше не плачешь, почти став собой,
Если чувствуешь цельность свою и свою важность,
Если гогот и шутки их – не по тебе,
Если завтра ты взглянешь наружу лицом,
Если жжешь дневники прошлых лет,
Когда мысли твои занимал
Недостойный вниманья синоптик,
Значит, твой план побега реален.
Я жду, пока в камине прогорят последние угольки. Они мерцают оранжево-красным светом, разваливаются на кусочки и вылетают в дымоход, потому что бумага легкая, пепел – еще легче, а Айриник Браун и вовсе невесомый, легче бумаги, пепла и прочей ерунды.
Когда сжигаешь дневники, легко забыть. Легко забыть людей. Если Станци и Густав не вернутся, я не буду скучать, как не буду скучать по маме и ее подвальным пыткам, по Лансдейл и ее вракам крови, по бомбам и английскому за кустом сирени в углу парковки, где мы обсуждали «Щеглов» Оливер и их скрытые смыслы, хотя могли бы уже переключиться на что-нибудь еще, потому что это все было в прошлогоднем экзамене.
Я скучаю по Шейну. Он уже сжег свои дневники. Он тоже никому не говорил. Мы храним секреты друг друга. Нам пора быть по-настоящему вместе. Даже если придется спать на улице. Даже если нам будет нечего есть. Даже если мы в итоге вернемся домой. Нам нужно быть вместе.
========== Станци — четверг — Кеннет в Месте Прибытий ==========
