Мы с Густавом продолжаем лицедействовать. Он играет роль мальчика, который завел нас не пойми куда и без посторонней помощи не выберется. Я изображаю злую и напуганную девушку, которой нужно позвонить домой, чтобы за нее не волновались. Спектакль начала Патрисия, мы просто разучиваем роли.
Нас кормят яичницей. Из утиных яиц. И черным хлебом. И домашними маринованными огурцами, которые стояли с прошлого лета. Весь вечер мы с Густавом делаем вид, что спим, потому что мы играем роли и уже сказали, что не спали три дня, а значит, должны были устать. Но Густав не спит, потому что не спит никогда, а я не сплю, потому что не спит он. Мы лежим на боку и смотрим друг на друга. Мы не говорим ни слова, но мысленно я безостановочно повторяю Густаву, что люблю его, и чувствую, что он занят тем же самым. Потом мы ложимся на спину и держимся за руки, смотря в потолок. Я вспоминаю, что Патрисия хочет отсюда уехать. Вспоминаю, как она сказала мне, что Густав меня любит. Пытаюсь вспомнить, сколько народу видела в столовой – как будто считаю овец, чтобы уснуть. У одной овцы какие-то бешеные очки. Другая лысая. Вот овца в выходном костюме. Вот баран без кусочка уха. Вот другой, в лабораторном халате, совсем как у меня. Похоже, у него проблемы с общением.
Перед ужином Густав будит меня.
– Ты спал? – спрашиваю я.
– Ага, – но я понимаю, что это значит «нет».
– Как ты вообще живешь без сна?
– Я сплю. Просто не так, как ты.
– Я не голодна, – замечаю я.
– Ты умираешь с голоду, – поправляет Густав. – И очень нервничаешь, что не можешь дозвониться домой и сказать, что с тобой все в порядке. – Я делаю глубокий вдох. – И сердишься, потому что никто до сих пор не сказал нам, куда идти.
– Значит, я устраиваю истерику, а ты тихо коришь себя.
– Нам нельзя привлекать внимание. А то они сломают вертолет.
Больше и больше учебных тревог.
Не успеваю я ответить, как Патрисия осторожно стучит в дверь:
– Пора на ужин.
Всего семнадцать человек. Мне становится интересно, все ли это, и Патрисия кивает. Я спрашиваю себя, не сошли ли они все с ума от изоляции; в голове звучит голос Патрисии: «Только некоторые из нас». Я стараюсь съесть побольше, чтобы не выбиваться из роли голодной потерявшейся туристки. Густав в ударе. Он ковыряет ложкой в тарелке и завоевывает расположение мужчин; когда я прошу его спросить, как пройти к телефону, все дружно качают головами.
– Нам не нужно никуда ходить, – объясняет Гэри. – Зачем нам может понадобиться куда-то уходить?
Я спрашиваю себя, может ли Гэри вести себя еще самодовольнее, чем сейчас. Голос Патрисии отвечает: «Еще как может».
«Тут что, все читают мысли?» – удивляюсь я. «Нет, только мы с Кеннетом».
Самодовольные губы Гэри изгибаются, произнося самодовольные слова. Слова вылетают самодовольными пузырьками и самодовольно вещают:
– Вы, дорогие мои, оказались в раю и даже сами того не поняли! Представьте себе, вы в Эдеме и не знаете об этом!
Я решаю до конца жизни держаться подальше от всех, кто начинает предложение с «Вы, дорогие мои».
– Прежде чем мы пойдем, – говорит Патрисия, – я хочу познакомить вас с Марвином.
– Хорошо, – говорю я.
В моей голове она добавляет: «Марвин – наш биолог. Думаю, тебе понравится его лаборатория».
Тут я подумываю снять свой халат, чтобы лучше соответствовать своей роли, но от одной мысли о том, чтобы снять его, у меня учащается сердцебиение и начинают трястись руки. Патрисия в моей голове успокаивает: «Марвин все равно считает всех тупыми, можно не переодеваться».
Марвин решает показать мне свою лабораторию. Он обходит ее и тыкает повсюду пальцем. Патрисия садится в уголке и делает какие-то заметки. Марвин подводит меня к своему столу и показывает мне свои рисунки. Он говорит, что нашел два новых органа человеческого тела.
– Как?
– Что как?
– Как вы нашли новые органы? У вас есть трупы?
– Люди умирают. Слушай, такова биология.
– Вы разрезали собственных друзей?
– Я лучший биолог в мире, я имею право разрезать всех, кого захочу.
Мне хочется сказать, что я никогда о нем не слышала, но я молчу. Он показывает мне схемы новых органов. Первый – маленькая штука вроде железы, не больше горохового зернышка. Он изобразил ее между третьим и четвертым пальцем правой руки, у самых костяшек.
– В левой руке оно тоже есть? – спрашиваю я.
– Нет.
– В вашей выборке были только правши?
– Да.
– А левши здесь есть?
Он смотрит на Патрисию. Она произносит внутри моей головы: «Не напоминай ему», а вслух отвечает:
– Марвин, не собираюсь я в ближайшее время помирать. Даже не рассчитывай.
– Неважно, на какой оно руке, – отмахивается Марвин. – Важно, что оно делает.
Я выжидающе смотрю на него.
– Попробуешь угадать?
– Нет.
– Зачем ты в этом халате притворяешься дурочкой? – спрашивает он. – Ты же не думаешь, что мы поверили, что вы пришли пешком?
Я смотрю на него во все глаза и спрашиваю:
– Что оно делает?
– Если эту горошину долго растирать в нужном направлении и с нужной силой, она может усилить сексуальную мощь на тысячу процентов.
– Сексуальную мощь?
