Кассир смотрит на меня и улыбается той улыбкой, которой и должен улыбаться кассир в 3:35 утра. Возможно, мне удалось капельку улучшить ему настроение. Я беру на заметку то, что чувствую при этом. Мне приятно, что можно капельку улучшить человеку настроение одной простой фразой. Я собираюсь было написать в автобусе стихотворение под названием «Вещи, от которых мне приятно», а потом решаю, что стремиться сделать себе приятно – эгоизм. Покупая билет, я гадаю, стыдится ли кассир, когда ему приятно. Я иду в туалет на задворках крошечного автовокзала и гадаю, стыдно ли маме, когда в нашем подвале вопят от боли, и стыдно ли моим младшим сестрам лакомиться мороженым и печеньем или что они там еще делают, чтобы радоваться жизни.
Подходит автобус, я протягиваю водителю билет.
– Тебе точно не надо сегодня в школу? – спрашивает он.
– Точно.
Он смеется, как будто спрашивал не всерьез. Я тоже смеюсь, и мой рот с трудом открывается для смеха. Кажется, я не смеялась уже много лет. Я спрашиваю себя, почему Тамака де ла Кортез все еще умеет смеяться. Я думаю обо всех бывших спутницах синоптика. Если бы рядом со мной был Густав, он бы нанес данные на графики. Если бы рядом была Станци, она бы рассказала о физиологических обоснованиях смеха и неспособности смеяться. Если бы рядом была Лансдейл, она бы напекла потрясающего печенья.
– Ты заходишь или нет? – спрашивает стоящий за спиной бизнесмен. Он даже слегка подталкивает меня, как будто автобус может уйти без него, хотя водитель все еще ходит снаружи и закрывает дверцы багажного отсека.
Я застываю и оборачиваюсь:
– Вы что, меня толкнули?
Мы зацепляемся взглядами, и ему, похоже, искренне жаль. Когда я была изнанкой девушки, я заслуживала такого отношения. Теперь я – это я, и, наверно, заслуживаю звания человека. Бизнесмен почти извиняется. Я вижу это в глубине его глаз. Как плакат на самолете, пролетающем летом над пляжем: «Прости… прости… прости». Но он не произносит этого вслух, а только машет рукой: мол, шевелись.
Хотя автобус совершенно пуст, я вжимаюсь в подлокотник кресла и пропускаю его. Потом, когда он садится и в автобус заходит водитель, я оглядываю шестьдесят пустых кресел, подхожу к бизнесмену и показываю на кресло рядом с ним:
– Можно я здесь сяду?
Теперь я точно вывернулась на нужную сторону. Какое прекрасное чувство.
– Чего?
– Можно я здесь сяду?
– Может, сядешь где-нибудь еще? Автобус пустой!
Я сажусь через проход от него, поднимаю подлокотник между креслами, прислоняюсь спиной к прохладному оконному стеклу, вытягиваю ноги и внимательно смотрю на него. Через десять минут он собирает вещи и пересаживается. Я выжидаю пять минут, снова сажусь напротив и продолжаю пялиться. Эта игра продолжается до самого Нью-Йорка. Бизнесмен все сильнее и сильнее раздражается. Я прерываюсь только для того, чтобы написать стих:
Вещи, от которых мне приятно
Смотреть на незнакомцев и видеть их насквозь,
Ведь их читать мне легче инструкции от пиццы.
И знать, что, их разрезав на ровные кусочки,
Найду внутри плакат: «Прости… прости… прости».
Я поднимаю взгляд: оказывается, настала очередь бизнесмена на меня пялиться.
– Думаю, прекрасный будет денек! – замечаю я.
– После обеда обещали дождь, – отвечает он.
– После обеда всегда дождь.
========== Станци — раннее утро пятницы — горючее в Месте Прибытий ==========
Посреди ночи кто-то будит меня от глубокого сна со сновидениями. Это Патрисия. Она стоит у моей кровати и смотрит, как я сплю.
– Я не смотрю, как ты спишь! – шепчет она. – Ты мне нужна. Вставай.
Я встаю и натягиваю одежду.
– Халат оставь, – говорит она, когда я начинаю натягивать поверх одежды согретый теплом тела халат, в котором спала. – Он белый. Нас заметят.
Я точно знаю, что не могу остаться без халата. Она, должно быть, понимает меня, потому что терпеливо ждет, пока я сниму одежду, надену под низ халат и прикрою его чем-нибудь более темным.
Выходя из дома на дереве, она сообщает:
– Мы собирали горючее.
Я еще просыпаюсь после фазы быстрого сна. «Мы?» – думаю я.
– Мы ждали этого дня.
– Вы ждали пятницы?
– Мы ждали дня, когда у нас появится вертолет. Сегодня моя очередь. Мы вчера решили.
– Вы улетаете по очереди?
– Вертолет не выдержит всех одновременно. Приходится по одному.
– Я вижу его по вторникам.
– Я помню.
– А вы видите его каждый день, да?
– Да.
– А другие?
– Тоже каждый день. Но ваш вертолет они не нашли. Пока что.
– Как вы собираете оружие? – спрашиваю я, но, взглянув на Патрисию, вижу, что она плачет, и прошу прощения.
Она достает из кармана ветровки крошечную баночку, открывает, подносит к щеке и ждет, пока туда скатится слеза. Потом завинчивает крышку и ведет меня к лесу далеко за деревней гениев. Интересно, она знает, что вертолет может поднять только нас с Густавом?
– Он выдержит еще ровно шестьдесят три с половиной килограмма, – сообщает Патрисия.
А как же вещи?
– Значит, вещи оставим.
А мы не разобьемся?
– Мы не разобьемся. Я понимаю, что ты волнуешься.
Интересно, как она поняла?
– У тебя на лице все видно.
