Он поднял на меня взгляд: «Русская?»
У него был сильный восточноевропейский акцент. На мне была белая ушанка из искусственного меха. Я кивнула: «Да».
«Гимнастка?» – снова спросил он. Я снова кивнула.
Он отвел глаза, раздумывая несколько секунд, и затем ответил, что за сотку отдаст проигрыватель, столик под ним и ещё накинет сверху пластинок на мой выбор.
«Две минуты!»
Я выскочила к банкомату через дорогу, чтобы снять деньги, непрерывно улыбаясь во весь рот, как чокнутая, и пробегая под самым носом сигналивших мне машин. Когда я протянула болгарину деньги, я всё ещё продолжала улыбаться – мне очень нравился проигрыватель, и я поверить не могла, что теперь он мой. Болгарин вышел из-за стола, наблюдая за мной, и обнял меня в порыве передавшейся ему радости: «Такая маленькая! Я так и подумал, что гимнастка!»
Болгарин оказался бывшим тренером по плаванию. Откуда-то из задних развалов барахла вышли два коротко стриженных амбала (тоже в спортивных костюмах). Они были похожи на двух его неудавшихся воспитанников-пловцов. Они подхватили проигрыватель вместе со столиком из цельного куска дерева. «Ты на нем еще танцевать будешь», – сказал болгарин и хлопнул по столешнице ладонью, демонстрируя прочность стола. Я покопалась в ящике разных пластинок и выбрала те самые рок-н-роллы, сингл Принца «Кисс» и сборник Билли Холидей – вечером, раздумывая, что именно поставить в первый раз, я выбрала её пластинку, и когда заиграли звуки, села на матрас, прислонившись спиной к стене. Как можно было с такой легкостью петь о разбитом сердце? Внутри меня скреблись какие-то стихи, но им было ещё очень далеко до поверхности.
Я снова была без коврика. Без мешка риса, без витаминов и без проездного. Но я была счастлива.
В ноябре исполнился третий месяц на моей работе номер один. Первый круг ада в череде говно-работ. Еще в сентябре Большая Чешка нашла мне место через мужа одной её сотрудницы – охранника в резиденции мэра. После лета в мэрии начинался активный сезон светских мероприятий и им нужны были
После очень формального собеседования, по помпезности вполне тянущего на конкурс на должность в инвестиционном банке, мне сообщили, что я принята и что от меня требуется принести на работу свою белую рубашку. У меня была только одна белая рубашка. На груди у неё была небольшая плиссированная вставка (из того же белого хлопка). Я тщательно её выгладила и, повесив на вешалке на руку, прошагала с ней нехитрый, всегда по прямой, но долгий маршрут. В первый свой рабочий день от волнения я пришла на полчаса раньше. Я переоделась и только успела выйти из женской раздевалки, чтобы направиться в банкетный зал (где некоторые подавалки уже начинали сервировать столы), как меня остановил наш надзиратель. Он следил за опозданиями и контролировал рабочий процесс. Он ничего не делал, но его появление никогда не предвещало чего-то хорошего. Это был худощавый высокий парень-индус, безупречно аккуратный и отполированный до лоска от кончика лакированных туфлей до напомаженных волос. Он остановил меня и с крайним раздражением завопил: «Было же четко сказано –
