Но кажется, этому сумасшедшему мое успевание и не требуется. Сам справляется! Гладит, целует, вообще ничего не стесняясь, тискает меня под платьем, опытными пальцами трогает внизу, и я выгибаюсь, ощутив его в себе! Выгибаюсь и не могу сдержать стон.
— Мубэллион… — хрипит он, — юриду?
Я не понимаю, ничерта не понимаю, но киваю. Он что-то предлагает… Я соглашаюсь на все. На все!
Адиль усмехается настолько порочно и довольно, что меня трясти начинает. В голове — полный фарш из отрывков эмоций, мыслей, чувств… Тут и ужас от происходящего, и удивление собой, как это я так… И превкушение того запретного, что будет… Непременно будет… И все это буквально через мгновение топит всепоглощающая , сметающая на своем пути мои и без того некрепкие бастионы, похоть, когда Адиль чуть отодвигает меня с коленей и молча кладет мою ладонь себе на пах. Я сжимаю, округляя глаза, потому что там каменно и серьезно до невозможности.
— Уриду-ка… — шепчет он, а потом повторяет, — хочу тебя. Хочу. Юриду? Хочешь?
Словно в трансе, киваю, продолжая сжимать его через ткань брюк. Хочу. Так хочу!
Я настолько дико своего первого парня не хотела даже, а уж по нему-то я безумно умирала, что до сих пор вспомнить стыдно. И смешно теперь. То, что я тогда испытывала, похоже на сегодняшнее мое ощущение, как слабый ветер с моря на полноценный, все на своем пути сметающий смерч.
Адиль убирает мою руку, смотрит в глаза мне, гипнотизируя чернотой расширенных зрачков, тянет молнию брюк вниз, выпуская на волю большой крепкий член.
Я хочу смотреть вниз, но не могу. Он не пускает.
Адиль легко приподнимает за ягодицы, чуть смещается вперед, чтоб я могла коленями встать по обе стороны от него на сиденье… И неумолимо натягивает меня на себя, быстро, жестко, до конца сразу!
Так, что его становится и внизу невероятно много, до боли, до слез из глаз.
Я только и могу, что потрясенно ахнуть и задрожать от переполнения эмоциями. Все через край! Все слишком!
— Еа лаху мин харен… Какая горячая… — шепчет он, снова прихватывая меня за затылок и властно целуя. Ощущаю опять во рту агрессивный напор языка и это, вкупе с бешеной наполненностью внизу, сводит с ума. Томит и размазывает, словно джем на горячий тост… Я, кажется, могла бы вечность так просидеть, не двигаясь, не шевелясь, нанизанная на него, словно бабочка на обжигающий стержень… Но Адилю, конечно, мало. Он перехватывает второй рукой меня за талию, прижимая еще теснее к себе и начинает двигаться, ритмично и быстро, еле выходя и врываясь обратно жестким завершающим толчком.
И если я до этого думала, что переполнена, и больше ничего не захочу, то тут сразу приходит понимание, что вообще мало мне! Что надо больше! И он дает мне это больше, многократно, в сто раз, в тысячу!
Я выгибаюсь, не в силах контролировать себя, сходя с ума от порочности происходящего, от его поцелуев, его коротких, но совершенно не щадящих, бешеных толчков, от его слов, которые я вообще не понимаю! Но это не мешает млеть от них! И пахнет он так, что у меня слюни текут, хочется его попробовать, покусать даже. И я не отказываю себе в этом удовольствии, впиваюсь в мощную шею, Адиль хрипит едва слышно, отрывает меня от себя, перехватывает за затылок опять, смотрит так зло, так горячо… Ах… Я с ума схожу, просто умираю от каждого мгновения этого безумства, этого кайфа невероятного…
— Адон мэдэ… — рычит он, усмехаясь, а затем закрывает мне рот жесткой ладонью… И ускоряется!
Кресло под нами, роскошное, широкое вип-кресло, опасно и ритмично скрипит, и мне остается только верить, что за какофонией из нескольких голосов на сцене этого не слышно. Хотя, даже если и слышно… Плевать!
— Энутаф… Кончай. — Приказывает Адиль, тяжело глядя мне в глаза и ввергая в безумие короткими, жесткими рывками…
И я послушная с ним. Я кончаю.
Хорошо, что рот закрыт. Плохо, что в этот момент в опере наступает какая-то логическая пауза, и наше хриплое дыхание слышно, наверняка, даже на сцене.
Хорошо, что мне на это плевать.
Да и Адилю, на финальном рывке грубо вгрызшемуся мне в горло, тоже.
— Да-ана надхабу илайя, — говорит он, даже не думая меня отпускать, выходить, наглаживая по талии, затылку, заднице, — ко мне поедем. Сейчас.
Мне, уже пришедшей в себя и потихоньку осознающей всю глубину падения, дико стыдно. И хорошо. И он внутри еще, такой большой…
Я вздыхаю и малодушно прячу лицо на его груди.
— Слушай… А почему ты не женат?
Я перекатываюсь на живот, упираю кулаки в подбородок, смотрю на Адиля, лениво подносящего в губам кальян.
Он невероятно притягателен сейчас, с голым волосатым торсом, смуглой кожей, идельно контрастирующей с белыми простынями, спокойный и вальяжный зверь. Даже как-то не верится, что совсем недавно эти мышцы напрягались, словно каменные, а темные восточные глаза излучали совсем не благодушие, а дикую жажду.
Он сегодня впервые позволил мне быть сверху.
Забавно, за неделю наших постельных встреч, иначе это все не назовешь, я никогда не инициативничала. Не то, чтоб не хотела… Не было возможности.
