/События 9 (22) января 1905 года в Санкт-Петербурге, известные также как «Кровавое воскресенье», или «Красное воскресенье» — разгон шествия петербургских рабочих к Зимнему дворцу, имевшего целью вручить императору Николаю II коллективную Петицию о рабочих нуждах. Шествие было подготовлено легальной организацией «Собрание русских фабрично-заводских рабочих г. Санкт-Петербурга» во главе со священником Георгием Гапоном. Поводом для выступления рабочих стала не достигшая своих целей забастовка, начавшаяся 3 января на Путиловском заводе и охватившая все заводы и фабрики Петербурга. 5 января Гапон бросил в массы мысль обратиться за помощью к самому царю, а 7—8 января составил петицию, перечислявшую требования рабочих. Наряду с экономическими, петиция включала ряд политических требований, главным из которых был созыв народного представительства в форме Учредительного собрания. В день шествия самого царя не было ни во дворце, ни в самом городе. Политический характер выступления и стремление демонстрантов прорваться сквозь оцепление солдат стали причиной разгона шествия, в ходе которого против рабочих было применено огнестрельное оружие. Разгон шествия, повлёкший гибель более сотни человек, вызвал взрыв возмущения в российском обществе и во всём мире и послужил толчком к началу Первой русской революции/
Движуха на площади не затихала еще долго — Ридигер лично выставлял оцепление, из здания Главного штаба появился Корнилов, Петр Николаевич же удерживал своего сиятельного родственника, который, разглядев самоубийц, все рвался в рукопашную со мной. Его лицо покраснело, усы вздыбились. Он что-то несвязанно орал.
Лавр Георгиевич действовал решительней и толковей всех — он тут же направил своих СМЕРШевцев реквизировать окрестные кареты и авто, назначил экипажи автозаками и принялся паковать в них гвардейцев.
Когда мятежников оставалось человек двадцать, из Зимнего вышел бледный Столыпин. Первым делом он попытался успокоить Владимира Александровича, но бестолку. Вокруг оцепления снова начала собираться толпа горожан, пару раз хлопнул магний репортерских камер.
— Да, — Гучков витиевато выругался, подрагивающими руками прикурил у полицейского унтера и затянулся, — революцию. Младороссов, итить их мать.
— Кого??
— Были младоитальянцы, младосербы, младотурки. А мы вот, выходит, младороссы, — с каждой затяжкой Гучков возвращал себе спокойствие. — Мне тут еще вот какая мысль в голову пришла. Это ж мы одним авто с пулеметом роту остановили, а что если таких авто будет пять-шесть штук на полк? Я когда в Трансваале воевал, слышал про такие повозки, “галопирующий лафет” или что-то в этом духе… Жаль только, автомобилей у нас мало.
— Ну так и ставить на повозки, как вы говорите, — поддержал я будущего-бывшего военного министра, не все же мне двигать прогресс, — повозок у нас много. А на автомобили, помимо пулеметов, вешать броню, будут эдакие вездеходные бронепоезда.
Гучков, задумчиво глядя вдаль, докурил, накинул на пулемет покрывало, старательно подоткнул его со всех сторон и снова повернулся ко мне:
— А ведь интересно может получится!
Еще как интересно. Ладно, про гусеницы пока промолчу, нельзя столько всего и сразу.
Тем временем репортеры подбирались к нашему экипажу все ближе и ближе и я попросил Корнилова:
— Лавр Георгевич, будьте так любезны, распорядитесь отодвинуть обывателей и убрать газетчиков.
Оцепление сдвинулось и понемногу выдавило толпу за пределы Дворцовой площади. На опустевшем пространстве сразу стал виден каждый человек и на меня обратил внимание Столыпин. В руках он держал серебряную фляжку с чем-то явно горячительным:
— Боже мой… боже мой… Что ты натворил, Григорий!
— Я??
Столыпин приложился к фляжке и замер. Я почти силой вынул ее из рук премьера — ну да, отличный шустовский коньяк.
— Александр Иванович, — я протянул фляжку Гучкову, — не желаете?
“Октябрист” не желал. Он не мог оторвать взгляда от трупов, уже накрытых шинелями, но всю площадь не накроешь и красный снег притягивал взгляды. Подошли Редигер и приехавший Зубатов. Мы стояли молча на морозе, передавали друг другу фляжку. Даже Гучков в итоге сдался, присоединился к нам.
— Мыслю так, — начал я. Кому-то же надо? — Владимира Александровича, во избежание, надо изолировать.
— С семьей, но под охраной, домашний арест, — включился Зубатов.
— Гвардейцев, кто был на площади — всех в Петропавловку, — предложил военный министр.
- Гвардию вообще после сегодняшнего раскассировать надо, — утер усы после глотка сам командующий гвардией. — Замешанных по дальним гарнизонам россыпью, полки на западную границу, на Кавказ и Туркестан.
— А кого в Питере оставить? — вскинулся Редигер.
— Линейные части, — мрачно ответил Петр Николаевич. — Гвардии веры нет, как ни печально это признавать.
— Надо для газетчиков сообщение сделать, — ввернул я. — дескать, попытка мятежа, но без имен и подробностей. Судить предлагаю закрытым военным судом и адью, медведей гонять, кого бурых, а кого и белых. Також без деталей для публики. Согласны?
