Меня малость отпустило — до всех титулов Корнилова еще десять лет, а революцию я постараюсь не допустить. Вряд ли у него есть опыт контрразведки, но его сейчас в России, почитай, ни у кого нет. И я пустился объяснять, как я вижу грядущую службу. Лавр Георгиевич поначалу бросал вопросительные и недоуменные взгляды на Палицына, но потом втянулся.
— Работы у вас непочатый край. Дело ведь не только в шпионах, которые следят за полками и дивизиями. Кто на оборонных заводах работает, кто на артиллерийские склады устраивается — всех надо проверять. Господа офицеры при посторонних и в людных местах о таких вещах разговаривают, что страх берет. Всю систему сбережения секретов перестраивать надо. Кое-чем я могу помочь уже сейчас — есть у меня люди в Европе, от которых будут полезные сведения, а дальше уж сами, сами… Еще могу посоветовать взять кого из Охранки для научения…
Господа офицеры, разумеется, вскинулись.
— Они же там конспираторов ловят, а шпионы — те же конспираторы, только работают напрямую на врагов России.
Еще через день я стоял на мостике миноносца, несущегося в Кронштадт. Никогда раньше не доводилось мне ходить на такой посудине — маленькой, узкой, на бешеной скорости. Весь миноносец трясся, как припадочный, казалось, что любая деталь дребезжит или позвякивает. За кормой кипела белая струя, рассекавшая треугольником серо-голубую поверхность Невской губы. Ветер, рожденный скоростью хода, вытянул флаг в струнку и сносил назад черный дым из труб.
Меньше часа — и самодовольно улыбающиеся офицеры миноносца, дескать, «Знай наших, пяхота!» передали Великого князя и меня на руки Крылову.
Еще час и я полез в узкое и воняющее маслом и бензином нутро малюсенькой — всего 36 шагов — подводной лодки. Эка, а тут пока о двойном корпусе и не помышляют, лодка изнутри выглядит как тоннель метро — ребристый набор и обшивка напоказ.
В надводном положении «Почтовый» с присобаченными за рубкой почему-то тремя трубами вышел из порта в сопровождении двух буксиров, оборудованных кранами — или как там эти посудины называются? Пересекли корабельный фарватер, встали метрах в четырехстах на запад от форта Кроншлот, промеряли глубину.
— Две сажени, в самый раз, — объяснил Крылов.
С кранов спустили тросы, зацепили за нос и корму «Почтового» — ага, логично, случись чего, сразу и выдернут. Только как они узнают, что случилось? Но моряки продумали и это — через третью трубу пропустили тонкий тросик, привязанный к судовому колоколу.
— Задраить люк!
Все, небо кончилось, а к окошкам в рубке меня никто не подпустит — показали место, где можно скрючится, вот и сиди, не мешайся. Матросы и офицеры сноровисто подготовили лодку и она медленно пошла вниз, под шипение вытесняемого из цистерн воздуха.
— Заводи!
Затарахтел двигатель, внутри сразу запахло выхлопом. Хорошо у меня клаустрофобии нет, а то бы рехнулся — тесно, темно, закрыто наглухо, да еще воняет. Хуже, чем в лифте застрять.
— Осмотреться!
— Из воздухозаборной трубы подтекает!
Командир оставил пост и протиснулся к двигателю. Труба подходила к нему, изогнувшись сифоном, с небольшим отверстием внизу. Вот из него, в подставленное брезентовое ведро, и подтекало. Немного и рывками, будто кто-то плескал воду в трубу.
— Не страшно, просто клапан неплотный, больно быстро делали, — белозубо улыбнулся командир.
Так мы и просидели внизу полчаса, после чего в обшивку снаружи постучали, подавая команду на всплытие.
Господи, как хорошо на воздухе! И какие отчаянные эти ребята, плавающие под водой!
— Все работает! — Крылов был счастлив, улыбался — Теперь можно и «Кайман» доделывать.
Все первая думская троица вернулась из Царского в минорном настроении. Николай был не в духе — повторилась февральская история, когда самодержец изволил накричать на депутатов и по новому кругу отказаться от любых форм конституционной монархии. Головин то уже был привычный, а вот на Булгакове и Вернадском — не было лица.
Сели вчетвером у меня в кабинете, начали думать, что делать.
Головин хотел подавать в отставку — он просто не видел смысла в своей должности. Да и в деятельности всей Думы тоже. Еле уговорил погодить.
— На встрече был Владимир Александрович — Сергей Николаевич внимательно на меня посмотрел.
Ожил Великий князь. Я то думал, он должен еще валяться в постели. Теперь понятно откуда ветер дует.
— Кажется у него к вам, Григорий Ефимович, большие счеты. Берегитесь!
Обложили. Как есть обложили. То-то я гадал — что это октябристы такие наглые стали. Вести переговоры с черносотенцами в обход наших договоренностей… Это они сигнал из дворца получили!
Владимир Александрович теперь на меня огромный зуб имеет — его иначе как «дырявой жопой» в обществе и не зовут. Все надежды вернуться обратно главой гвардии — похерены. А еще Феофан и Антоний. Плюс Герарди. Этот самый опасный. С него станется и заговор против меня устроить. Наркотики с ядами благодаря моему разговору со Столыпиным открыто продавать запретили. Но Герарди легко найдет, где достать. А испечь пирожные…
