– Давай, маленький и ты с нами, – подвинув сиделку, я взял цесаревича за правую ручку, приложил ее ко лбу, к животу к правому и левому плечам. Ребенку это понравилось, он заулыбался.
– А что же сгущает кровь? – поинтересовался царь, подходя ближе.
– Так петрушка, – просто ответил я. – Молите ее сушеную мелко и давайте Алексию в каждой еде. Подали кашу – туда петрушку, суп – також травку внутрь.
Все продолжили пялится на меня с удивлением.
– Это какой-то антинаучный бред, – фыркнул Хорн, – шарлатанство.
Как раз бредом это и не было. В петрушке из всех продуктов больше всего витамина К, а он сгущает кровь. Мой отец страдал тромбами – мать запретила ему есть эту зелень, так я и запомнил.
– А також давайте жирное, – продолжил я, игнорируя врача, – сальце там, маслице…
– Я отказываюсь это слушать, ваше величество! – Хорн все никак не мог успокоится. – Если лечение цесаревича будет вестись по рецептам… этого… господина – я снимаю с себя всю ответственность!
– Постойте, постойте, Константин Харитонович, – Николай растеряно посмотрел на жену, та пожала плечами. – Ведь можно проверить как-то эту…теорию? На тех же бычках.
Свита закивала.
– Бычки не будут есть сало, – усмехнулся Хорн, – но в принципе эту теорию можно проверить в клинике доктора Калмейера. Я с ним знаком, могу попросить набрать пациентов для изучения вопроса.
– Уж будьте любезны, Константин Харитонович, – царь посмотрел на меня задумчиво. – А с тобой Григорий… Хочу приватно переговорить.
Мы вышли в соседний кабинет, который оказался классной комнатой. Стены были оклеены матовыми обоями оливкового цвета, стояли стеллажи с книгами и специальная грифельная доска. Пол закрывал бобриковый ковер цвета морской волны. Ясно, тут учатся цесаревны.
Я посмотрел на теорему Пифагора на доске, потер пальцем меловый след.
– Если насчет аспирины ты прав… – Николай сделал паузу, подошел к окну. Открыл форточку, достал сигарету из золотого портсигара. Начал ее мять в руках, не решаясь закурить, рядом как тень возник лакей с горящей спичкой. Тут же испарился будто его и не было – Николай слугу даже не заметил, «мебель» она и есть мебель.
– Надобно не только немецкие лекарства, а вообще все проверять поперву, – я встал рядом, посмотрел в окно. Среди деревьев парка чернела вода Детского пруда.
– Слыхал, что героин да морфий хужее водки будут. Людишки в иступление от них приходят. А купить можно в любой аптеке!
А еще кокаин прямо в водку добавляют, балтийский чай называется. Сколько народу от этой гадости поумирает… трудно сосчитать. Героин тут даже младенцам дают. Зубки режутся? На тебе тяжелый наркотик в капельках.
– Что же делать? – растерянно спросил Николай.
– Пущай сначала проверяют каждое лекарство, как привезут в Россию, – я закашлялся от сигаретного дыма, отошел подальше. – Все дурманы продавать токмо с разрешения врача. Принес бумажку с печатью от дохтура – на, покупай. Здоровым людям, да детям запретить давать под страхом казни. На сей счет дать указку полиции.
– Дельно! – кивнул царь. – Скажу Столыпину, чтобы сделали предписание аптекам, да лечебницам.
Николай задумался, разглядывая меня. Я же прошелся по классной комнате, полистал учебник на столе, поразглядывал шкафы. За стеклом было много было книг детской писательницы Чарской, лежали игрушечные куклы… На стенах висели религиозные рисунки и акварели, расписание уроков.
– Как мне тебя отблагодарить? – самодержец, наконец, очнулся – Проси, что хочешь.
«Как там у Пушкина?
– Служить царю уже награда, – уклонился я от ответа.
– Вот! Вот он истинный русский дух, – глаза Николая увлажнились, он кинул сигарету в пепельницу, обнял меня.
– Отблагодарю достойно, даже не сомневайся, Григорий. Как с аспирином станет ясно, будет насчет тебя отдельный указ. А пока… пока разрешаю приезжать во дворец в любое время, без приглашений. Покои тебе выделят в левом крыле, можешь оставаться на ночь.
– Благодарствую, ваше величество! – я поклонился царю – Отслужу, не сумлевайтесь.
Вернулись в спальню Алексея, а там уже четыре дочки Николая и Аликс – Ольга, Татьяна, Мария и Анастасия. Последняя реактивным самолетом носилась по комнате, а няньки и усатый грузный матрос в форменке пытались ее поймать.
– Вот, дети от шума проснулись, – смущенно улыбнулась царица.
– Да, да, пойдемте обратно, – сообразил Николай.
Не обращая внимание на царя, я подошел к матросу, протянул руку:
– Григорий Ефимович. Распутин.
– Андрей Еремеевич, – удивился матрос, но руку пожал, – Деревянко.
Ага, это «дядька» царевича Алексея, взят Николаем из Гвардейского экипажа.
Наконец, младшую из дочерей поймали, мать погладила детей по головам, поцеловала в лобики и няньки увели их спать.
А я смотрел вслед и у меня сердце перехватывало. Подвал Ипатьевского дома, выстрелы, окровавленные штыки и кислота… Глядя на великих княжон я поклялся себе этого не допустить. В лепешку разобьюсь, а детей спасу.
